PERNICIES | PART THREE
После того дня Уён больше не разговаривал с Юнхо, буквально игнорируя его существование, несмотря на то, что они часто оказывались на расстоянии вытянутой руки. Он лишь иногда посматривал на сгибы чужих локтей, будто следы на них стали бы спусковым крючком для того, чтобы поменять замок на входной двери. Но Юнхо было куда идти.
Квартира Сана, мягко говоря, была в ужаснейшем состоянии. Дом считался аварийным, что становилось особо заметным во время проливных дождей, когда крыша начинала протекать. Только вот жильцов это, видимо, не беспокоило. Как и тот факт, что рядом с ними жил наркоман — это было очевидно и по количеству приходящих к нему клиентов, и по тому, в каком состоянии тот мог выйти в магазин за сигаретами.
Кожа да кости.
Но сейчас, пересчитывая рёбра Сана пальцами, Юнхо об этом не задумывался. Довольно иронично выходило, что обычно, влюбляясь в человека, желаешь для него только самого лучшего, беспокоишься за его состояние и пытаешься помочь. Юнхо хватило один раз увидеть, насколько Сан становится агрессивным во время ломки, чтобы больше никогда не пытаться удержать его от очередной дозы. Сравниться с этой агрессией могла разве что ненависть самого Юнхо к любому, кто смел прикоснуться к Сану. Поначалу он пытался понять природу такого собственничества, ведь они даже не встречались, просто спали вместе, и странно было бы заявлять, что парень принадлежит только ему.
Однако Сан не был против этого чувства, ведь после Юнхо мог выместить всё недовольство на его теле. Засосы на коже уже не сходили, навеки запечатлённые на теле то фиолетовыми, то зеленоватыми пятнами. Особенно сильно первому нравилось, как выглядели синяки на его шее — словно дворовая псина, на которую наконец повесили ошейник, он мог подолгу рассматривать своё отражение в грязном зеркале.
Сан выглядел хуже с каждым приходящим днём, но неведомым образом в голове Юнхо всё переворачивалось на сто восемьдесят, и «хуже» превращалось в «лучше», порой настолько, что пробуждало в нём иррациональные мысли.
— О чём думаешь? — Сан лежал под ним на кровати, держа руки перекрещенными у изголовья, хотя те и не были связаны — привычка.
Юнхо было интересно, каким произведением искусства станет Сан, когда наконец сломается под весом ржавых игл от шприцов.
Он не ответил, только наклонился ближе за поцелуем, прикусывая и без того болезненно неровную кожу губ. Слишком сухие, ломкие и бесконечно кровоточащие — сине-красное пятно на белоснежном полотне. Сан мягко простонал, чуть улыбаясь и прикрывая глаза. Он закинул ноги на талию Юнхо, подаваясь бёдрами вперёд в поисках чужого тепла, забывая о собственном вопросе. Он хотел почувствовать на себе больше прикосновений, больше проявлений страсти, быть самым желанным, и прекрасно знал, что может получить всё это от Юнхо, словно тот целиком и полностью был им очарован.
И это, вероятно, было чистой правдой.
Потому что Юнхо, находясь рядом с Саном, забывал, что в обществе считалось приемлемым, забывал о здравом смысле, о банальном человеческом сочувствии.
Видел ли он вообще перед собой не просто объект собственной похоти, а жертву тяжелой зависимости, заставляющей тело гнить как снаружи, так и изнутри? Этот вопрос оставался открытым так же, как и Сан, желавший лишь снова оказаться заполненным до конца, потому что для него не было ничего приятнее, чем волна оргазма, разливавшаяся по венам вместе с героином. В глазах кого угодно он выглядел отвратительно, до тошноты мерзко и пугающе, но только не в глазах Юнхо.
Юнхо видел в нём что-то слишком притягательное, чтобы просто так от этого отказаться.
Он начал с достаточно резких и быстрых толчков, не заботясь о том, будет ли Сану больно — тому было лишь в радость. Ещё одна трещина внутри Сана, ещё несколько капель крови на постельном белье, словно подкреплявшая их союз. Как будто каждый раз, когда Юнхо занимался с Саном сексом, то по-новой заключал сделку с дьяволом, подписывал соглашение на вечное горение в аду героиновой ломки другого и осознание глупости собственной.
Придерживая Сана под бёдра, Юнхо слизывал с его губ хриплые стоны, болезненные выдохи, возможно, беспокоившие бы его, если бы первого это так сильно не возбуждало. Руки Сана легли на широкие плечи, так сильно отличавшиеся от собственных — здоровые и незапятнанные засосами. Он никогда не хотел оставлять на Юнхо следы, просто потому, что всё внимание должно было быть обращено лишь ему. Все отражения сладострастности, что дарили ему ощущение нужности, должны быть отпечатаны только на его теле, и никак иначе.
— Сильнее, — невнятно проговорил он в перерыве от резких вздохов, обломанными ногтями впиваясь в кожу плеч Юнхо.
Тот безмолвно подчинился, наращивая темп, от которого металлическое изголовье кровати с неприятным звуком стучало о стену. Юнхо провёл носом по шее Сана, по выступающей на ней вене, вдыхая запах пота и какого-то дешёвого одеколона, вонявшего скорее чистым спиртом — аромат, преследовавший Юнхо во снах. Не задумываясь, он обхватил чужую шею ладонью, с силой сдавливая дыхательные пути пальцами. Сан резко дёрнулся, но сопротивляться не стал, его ресницы затрепетали. В темноте было бы сложно рассмотреть цвет его лица, постепенно переходивший сначала в красный, а после — к синему, поэтому Юнхо начал мысленно отсчитывать секунды.
Он не знал, зачем ослабляет хватку каждый раз, когда руки Сана обессилено падали с его плеч. Наверное, задуши он того насмерть, проблем стало бы меньше. Только вот Юнхо этого не хотел и оставлял Сана в живых каждый раз.
Во вдохе Сана после этого отчетливо слышался свист, но и тот быстро переходил на громкий стон, почти что отчаянный, когда он сильно выгибался в спине, смазывая капли спермы о живот Юнхо.
И затем лишь затишье, во время которого к Юнхо возвращалась возможность мыслить трезво. Он отбросил использованный презерватив куда-то в сторону. Сану и не требовалась мусорное ведро в комнате.
С трезвыми мыслями возвращалось и чувство отвращения — то ли к себе, то ли к Сану. Юнхо не мог разобрать, к кому именно. Он лишь наспех накинул одежду, проверил время и вышел из квартиры.
Только бы побыстрее смыть с себя всю грязь.
Только бы вернуться к Сану вновь, чтобы запятнать своё тело в очередной раз.