Ответ Рим.Имп. 2

Какое у вас отношение к гладиаторским боям? Участвовали ли сами или были лишь зрителем,решающим судьбу человека? Что вы чувствовали в этот момент?
!TW! Детальное описание насилия.

- Гладиаторские бои! - мужчина радостно заулыбался, что золотые искры в глазах стали ещё ярче. - Какое же прекрасное действо поистине! 

Он откинулся на спинку трона, мечтательно посмотрел на солнечную погоду в окно залы, проплывающие редкие пушистые, как бочка волчат, облачка. Такое же солнце обычно палило на аренах, где разгорались жаркие битвы за право быть первым, право быть замеченным императором. 

- Знаете, любимы мне игры те, где есть душа и история. Декорации Карфагена, морские сражения, воссоздание наших великих побед, диковинные звери, тактика, стратегия!... - он мечтательно протянул, покачивая волнами рукой. - Некоторые битвы - кровавое бессвязное неприглядное месиво, на которое и смотреть противно, я соглашусь, никакой чести в слепых попытках угодить плебсу таким наипростейшим бесчестным образом. Толпа ревёт "добей!" в обнажающей гнилую душу потребности в жестокости. Разве это дело? Наслаждение достигается в удивительном танце смерти, когда ретиарий с трезубцем идёт на секутора и прочее, прочее! Ведь сколько видов бойцов, сколько разновидностей боёв, сколько нужно всего знать и уметь, чтобы канкан схватки на арене заслужил взора светлейшего августа. 

Империя прищурила глаза, улыбка не сходила с его умиротворённо-довольного лица. Сей вопрос явно навевал ему приятные воспоминания, а под загорелой кожей мышцы невольно рефлекторно сокращались, будто снова были там.

- Марк Аврелий зря, конечно, запретил их. Не каждый же в Империи стоик-философ и понимает мнимую низменность зрелища. - Он усмехнулся незло. - Его сын...

Снова светлый взгляд потерялся в прошедших столетиях. 

Пекло арены не так давно выстроенного Колизея, теперь, наконец, с руки воцарившегося нового цезаря, использующегося по назначению, гудящая толпа в нём, трепетно ожидающая начала действа после долгого перерыва. 

Он же обещал Луцию Аврелию показать, как проводились бои, обещал показать силу римской нации, обещал исполнить в лучшем виде, дать хлеба, дать зрелищ. 

Император подался вперёд из своей ложи, опираясь на заграждение, его лицо, обрамлённое пшеничными кудрями, излучало детский восторг, когда на песок начали выходить воины. Кто заключённый, кто свободный и заключивший контракт, кто пленный. И во главе всей этой процессии он сам — цвет и сила, Римская Империя, облачённый в одеяния легионера прошлых веков, для театральности приветствия и пущего драматизма.

- Ave, Caesar, morituri te salutant! - (лат. "Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!") хором прозвучали гладиаторы, во главе с их великим легионером. Империя хотела воссоздать даже легенду, через это полумифическое приветствие.

Он раздал приказы, его зычный, солдатский голос раздавался эхом по всему Колизею, отчего цезаря охватывал трепет и дрожь восхищения. Он чуть не выпадал на арену, желая увидеть каждую деталь игрища, внимая каждому слову его государства. Юный император светился ребяческим энтузиазмом, размахивая порой руками в такт боя на рудисах. Раздавался его звонкий голос, который заставлял улыбаться Римского где-то в тени ходов: "Неправильно держишь! Отражай, отражай удар! Атакуй! Да!"

Когда прегенарии отступили, отыграв схватку на деревянных мечах под музыку цимбал, разогрели толпу для большего, для настоящего представления, а та уже в нетерпении выла, отчаянно требуя настоящего оружия, тогда-то началось.

Империя скинула багряную величественную мантию на руки рабов, оставшись в одной кирасе, которая, впрочем, только подчёркивала мышцы его. Провокатор. Поножа, маника, шлем с ало-золотыми выкрашенными перьями и козырьком, вооружён острым гладиусом и прямоугольным щитом с имперским орлом и лаврами — всё при нём. Против него выступает, по правилам, такой же провокатор. 

Луций Элий закричал с трибуны его имя и весь народ принялся скандировать за ним: "Im-pe-ri-um". 

И мужчина чувствовал эту любовь зрителей. Он поднял выше оружие и щит, обвёл глазами, этими горящими искрами, толпу. На секунду дольше, чем надо было, остановился на Коммоде. Он знал, что этот юноша как-то.. по особенному увлечён играми. Но кто он такой, чтобы мешать своему подопечному?

Началась схватка. Римская империя видел в этих боях разминку для собственной силы, особенно, когда легионы простаивали. Он не представлял себя в мирном времени, для него жизнью и была вечная борьба, хождение по краю бездны, и в падении была или бесславная смерть или вечная слава воина. Он даже не задумывался о том, что можно, ему можно, жить как-то иначе. Рождённый в походе, он сам для себя и решил, что погибнет в походе, чтобы не посрамить римлян и всё, что было ими построено и будет установлено.

Звон металла друг о друга, стук его о щиты то пронзали восхищённую неожиданным и опасным выпадом тишину, то заглушались криками толпы. Атака, оборона, потом контратака и так постановочный развлекательный смертельный танец кружился дальше, дальше, пока не начал выматываться оппонент. И вот, враг уже шатается, ноги перестают его держать так же крепко, как раньше, а гладиус больше не поднимается с тем же пылом и робкой надеждой победы. 

Так или иначе, свергнутый противник оказывается на песке, лицом, животом кверху, меч в стороне, щит поодаль в другой и шлем скатывается, обнажая лицо противника. Империя его не узнала, судя по шрамам и чертам лица, пленник или преступник. Он ставит ногу на грудь проигравшего, просит суда над несчастным, пока острие гладиуса победившего прикоснулось к нежной мягкой и податливой коже шеи. 

С трибун разносится "Добей!". Крики несутся над ареной волной цунами, захлёстывая всех и невозможно уже, да и не нужно было, вычислить, кто начал первым. Юный император был так захвачен состязанием, что только шептал кровожадное слово, желая увидеть в действии свою страну.

Тревожным ритмичным рокотом ударяет оглушительно в виски слово, действует магнетически, вводя в исступление гладиатора. Как в трансе Римская империя делает одно действие — опускает руку. Как воин, он знает, куда бить. Металл проходит в плоть с удивительной лёгкостью, как рвёт ткань, хоть и не равномерно. Проходит дальше, перерзая сухожилия, сосуды и прочее важное в шее. Не зря он его натачивал вчера весь вечер. После маленького путешествия внутрь, его ладони чувствуют тупую отдачу в предплечья — знак, что надо надавить сильнее. Несмотря на то, что противник уже захлёбывается кровью, он с мокрым неприятным хрустом упорно вдавливает дальше, как раскрывает ржавую шкатулку костей и хрящей, пронзая спинной мозг. Тут уже из повреждённой трахеи и гортани вырываются, как птички из клетки, булькающие хлюпающие звуки, вместе с розоватыми пузырьками, бывшими воздухом когда-то. Алый, густой сок жизни заливает песок, к нему липнут песчинки, оставляет лужицы с рваными краями. Он впитывается глубже, в саму суть и плоть Колизея. Проигравший отчаянно хрипит в последний раз, его глаза расширяются невозможно, выпучиваются, последнее, что он видит — бесстрастное лицо своей Империи, совершающей таинство быстрой смерти арены. Мужчина, заворожённый, смотрит на стремительно угасающего гладиатора. 

Крики, призванные восславить победителя, грохочут по залитой кровью и солнцем арене, император и вовсе чуть не падает из своей ложи, восторжённый, как дитя. Римский отходит от убиенного, которого тут же уносят, а лавры славы достаются первому. Он купается в лучах любви плебса, в их упоительной ласке за прекрасную битву. Глаза-монеты Империи находят его, встречаются с синевой взгляда Луция и сердце легионера трепещет от радости. Ведь он смог развеселить и обрадовать своего августейшего. И цезарь встретил его личину воина с объятиями, принял его красоту боя, мастерство убийства, и не просто принял, а вознёс на пьедесталы почёта. 

- Тогда было красиво.. - протянула Империя, - я был лучшим среди лучших. 

Он снова вернулся из своего сладкого, как неразбавленное вино, воспоминания и сейчас смаковал его на губах, растянутых в довольной улыбке. 

- Что чувствовал? Ничего, кроме долга и трепета перед цезарем. Это работа и это театр. - Он склонил голову.

После мгновения молчания, продолжил, почти неслышно, улыбка медленно сходила на нет, как затухающая свеча:

- Я просто оказался лучшим актёром.