Ответ: Копия

Кашлянув, Герман протёр и прослезившиеся глаза — дала о себе знать внезапно вскрывшаяся аллергия на пыльцу одного чудненького растения, которое он, дрожа от обессиленности и природной слабости, в одиночку пересаживал в другой горшок. Стало куда хуже, потому что глаза тотчас же зарезало сильнее, и всплакнуть слезой горючей и ультимативно-обиженной захотелось в том числе и от беспомощности.

От этого было не подеваться, как бы много ни ёрзало внутри; нельзя было раскрутиться изо всех сил и вылететь как пробка из бутылки. Разумеется, не то чтобы за столько лет Герман не привык. Привык, но не мог не расстраиваться.

А потом — и тоже привычно — досада сменилась липкой обеспокоенностью.

Надо было попросить Ру помочь… у неё ведь нет аллергии? А у Теты? Ох, эоны, ведь мы не тестировались… как же я забыл…

К своему же стыду, Герман не всегда точно знал о свойствах своих растений. Старался помнить, — изо всех сил старался!, — но часто среди них были настолько малоописанные и ускользавшие из-под внимания, что интересовали лишь тройку-пятёрку шварцвальдских энтузиастов, которые напишут по ним скучную кандидатскую. Ну, и Германа Шаца.

Он поморгал, заставляя глаза прийти в себя и привыкнуть. Вокруг него замерев тяжёлым облаком стояла густая светло-зелёная дымка; казалось даже, это светло-зелёный ватный комок, от которого рукой можно зачерпнуть осязаемый комочек поменьше.

Герман попробовал разогнать дымку, помахав руками, попутно кашлянув ещё разок — не так сильно, теперь становилось уже полегче, — и сразу же за ней начали проглядываться молчаливые очертания человека.

Не совсем человека, впрочем, по проступающим мелким приметам вряд ли он был с одной из таких планет — но явно того, кого шварцвальдцы обычно называли «ein Mann».

Это стоял бледный мужчина, словно весь выцветший, с зеленоватой кожей и заострёнными ушами — что само по себе не редкость (даже на «Омнивесте» он видит их чаще, чем хотелось бы), но что-то на секунду неприятно сжалось в животе; его пушащиеся волосы были аккуратно собраны миленькой лентой, а на кончике носа криво сидели очки.

Мужчина смотрел виновато и отрешённо, почти всё время вниз перед собой, не поднимая уставленного в пол взгляда. Герман сразу представил себе, как ему на душе, должно быть, неудобно и отвратительно тут находиться. Казалось, ему причинял почти физическую боль один лишь факт, что он вообще занимает хоть сколько физического пространства, и он ждал, что в любую секунду его поведут на смертную казнь за какое-то кошмарное преступление, которое он точно должен был совершить и случайно забыть об этом.

Помимо всего прочего, мужчина был безыскусно первозданно наг и прикрывался длинными ладонями. На узких плечах россыпи выцветших зеленых точечек — не то мох, не то веснушки, — два застарелых шрама от планового вмешательства, дрожащие босые ноги с хлипкими как и на руках мышцами. Весь он казался каким-то измождённым, как будто бы его должны были держать в тюрьме и иногда даже бить, хоть следов и не было. Казалось бы, ничего плохого, но и хорошего тоже ничего.

Мужчина вдруг тихо и напуганно шмыгнул, не то собираясь всплакнуть, не то тоже от какой-то аллергии. И тут Герман осознал, что перед ним, видно, стоит виновник всех его бед и неурядиц на протяжении своей долгой жизни; тот, кто с самого открытия испортил ему дела в магазине и из-за кого он едва не угодил в долги — раздражал своей тревогой, всегда мешался и лез под руку, говорил посетителям невпопад глупые слова, неуклюже обращался с тем и с этим, да и физически (как и морально), словно специально, он был чудовищно хрупким и слишком быстро выматывался… 

В общем, этот негодяй сделал мистеру Шацу больше зла, чем кто-либо другой (уже тем, что он просто был!), и по-хорошему его следовало бы за это ненавидеть, или хотя бы сейчас, разочек, выместить всё, что копилось так долго, и высказать всё, что Герман о нём думает — просто чтобы тот знал, где его место. Если подумать, он был во всём настолько нелепым и нескладным, что по-иному относиться к нему было нельзя.

Но Герману почему-то этого больше не захотелось. Он потянулся вперёд и обнял мужчину, заставив несмело прижаться к себе, ласково погладил по спине. Ему стало вдруг так жалко, и это чувство совсем придавило его, как только он ощутил, как беспомощно обмякает в его руках второй «Герман».

В какой-то момент они оба плакали.

Он чувствовал, как постепенно становится легче.

Когда всё рассеялось, оказалось, что Герман стоит посреди уже закрытого на ночь магазина и долго обнимает за плечи сам себя. Чем бы он ни надышался, это оказалась такая странная галлюцинация…