Отстойник⁠

Вадим сидел в кресле, поджав под себя короткие пухлые ноги, и безостановочно, прямо из горлышка, мелкими глотками хлебал коньяк. Руки у него сильно тряслись, горлышко то и дело с противным звуком билось о металлокерамические коронки — дзынь, дзынь, дзынь.

— Гена, — вдруг спросил Вадим. — А если это… если они не сразу по шахтам ударили? Если этот старый хрыч из ящика просто блефовал? Ну, решил прогнуть всех? А?

Геннадий Семёнович ничего не ответил. Он сидел напротив, выпрямив сухую спину, и чистил ногти перочинным ножиком. Ему было шестьдесят четыре года. Из них пол жизни серой, незаметной службы при чужих деньгах — сначала спецом на закрытом оборонном предприятии, потом управляющим делами в холдинге Вадима. Человек-тень, человек-ключник.

Самолёт — маленький частный борт, перекупленный у разорившегося металлурга, то и дело швыряло в воздушных ямах. Внизу, под брюхом, сквозь мутные разводы иллюминатора виднелась одна и та же бесконечная серая плесень: северные болота, ржавые плешины лиственниц, кривые извилины стылых рек. Полярный Урал.

Связь пропала ещё над Сыктывкаром. Сначала затрещал и зашипел спутниковый телефон, а потом бортовой приёмник поймал обрывок панического сообщения вологодского радиоузла — какой-то мужик захлебывался слюной, кричал про воздушную тревогу и про то, что «по всей территории, граждане, по всей…», пока сообщение не оборвалось, сменившись длинным гулом. С тех пор — тишина.

Из крошечного туалета в хвосте выползла Элина.

Без макияжа её лицо казалось вылепленным из сырого теста — нос заострился, под глазами набрякли синюшные мешки. Она куталась в длинную соболью шубу, надетую прямо на шёлковую пижаму. И мелко, всем телом, вздрагивала.

— Вадик, меня желчью рвёт, — прошептала она, падая в соседнее кресло и роняя голову мужу на плечо. — Сделай что-нибудь. Таблетку мне найди. У меня в животе всё горит.

Вадим дернул плечом, сбрасывая с него её голову:

— Отвяжись, Эля. Какая к чёрту таблетка? Ты вообще понимаешь, что там за хвостом самолёта творится? Москвы больше нет. Питера нет. Ни хрена нет!

— А ты на меня не ори! — взвизгнула она, своим привычным бабьим тоном, которыми она дрессировала на Рублевке прислугу. — Ты обещал, что мы уедем! Что мы в Дубай улетим! Зачем мы в эту дыру мчимся, в эту холодину?!

— Заткнись, — внезапно вклинился в перепалку Геннадий Семёнович.

Элина осеклась. Похлопала нарощенными ресницами, уставившись на управляющего так, словно заговорил коврик для ног.

— Что ты сказал? Вадик, ты слышал, что этот мужлан себе позволяет?

Геннадий Семёнович медленно закрыл ножик. Лезвие сухо щелкнуло.

— Я сказал: рот закрой. Нет больше у тебя положения, девочка. И банков ваших нет. И Москвы вашей вонючей нет — одна пыль от неё и осталась. А здесь — только воздух, солярка и железо. И всё это — моё.

Вадим замер с занесённой у рта бутылкой. Медленно опустил её.

— Гена… ты берега-то не путай. Бункер на мои деньги строился. Десять миллионов евро вбухано. Моих миллионов. Ты просто наёмник…

Геннадий Семёнович подался вперёд. Движение было неторопливым, тягучим, но Вадим всё равно не успел отшатнуться. Сухие пальцы старика вцепились в массивную золотую серёжку в ухе Элины — крупный уральский изумруд в окружении бриллиантовой крошки — и резко, без замаха, рванули вниз.

Раздался мокрый треск, похожий на звук лопнувшей сосиски.

Элина не смогла закричать. Вместо этого, она подавилась воздухом, захрипела, зажимая ладонью разорванную мочку, из-под пальцев хлынула тёмная кровь, пачкая соболий воротник.

— Ты… ты сдурел?! — взвизгнул Вадим, вжимаясь в спинку кресла.

Геннадий Семёнович разжал ладонь. Окровавленный камень с куском мякоти упал на складной пластиковый столик.

— Камушек, — спокойно сказал старик. — Красивый. Был. Сейчас он даже ведра мёрзлой картошки не стоит. Понял теперь, Вадик? Ты мне живой нужен только потому, что на внешней гермодвери двойной замок стоит. Мой ключ и твой отпечаток пальца. Пальчик я твой, если надо будет, отрежу и в карман положу, мне тебя целиком кормить резона нет. Усек?

Вадим побелел. Губы его задрожали, на подбородке повисла капля слюны. Он посмотрел на жену, которая раскачивалась и скулила, пачкая шёлк пижамы красным цветом, и мелко, послушно закивал.

— Вот и ладно, — кивнул в ответ Геннадий Семёнович и полез во внутренний карман пиджака за платком, чтобы вытереть пальцы. — Сидите смирно. Садимся уже.

В иллюминаторе сквозь рваную серую мглу показалась земля. Бывшая ведомственная полоса заброшенного рудника — узкая серая кишка, окруженная чахлыми, перекрученными березами и чёрными болотами. Ни огней, ни диспетчерских вышек.

Самолёт жёстко ударился о полосу, с лязгом подпрыгнул, завизжал при торможении и замер на самом краю, уткнувшись носом в болотную топь.

Двое пилотов из бывших военных, которых Геннадий Семенович нанял за обещание места на нижнем ярусе, — молча вышли из кабины. У обоих под расстегнутыми форменными куртками топорщились кобуры. Они даже не посмотрели на Вадима с Элиной.

— Ветер с запада движется, — глухо, глядя в лобовое стекло, сказал старший. — Через пару часов накроет. Пепел доберётся и сюда.

— Успеем, — ответил Геннадий Семенович. — До входа полкилометра по насыпи. Машина в капонире должна быть.

Когда открыли люк, в салон ворвался холод — сырой, промозглый, пахнущий прошлогодней гнилой хвоей и почему-то серой. Словно где-то за горизонтом зажгли гигантский коробок спичек.

Они спустились на бетонную полосу. Элина шла босиком — туфли свалились в салоне, шуба волочилась по грязи, собирая репяхи и холодную жижу. Она прижимала к разорванному уху скомканную салфетку и смотрела перед собой остекленевшими, круглыми глазами.

На насыпи перед скальным срезом, где под слоем дёрна и гранита пряталась пятиметровая толща фортификационного бетона, стояли машины.

Геннадий Семёнович замер.

Здесь не должно было быть столько машин. Только замаскированный под брезентом гусеничный тягач.

Но на вытоптанном гравии стояли три старых «Уазика» и ржавый тракторный прицеп. А тяжелая стальная створка бункера — матовая, покрытая свинцовым грунтом — была на ширину ладони приоткрыта. Из чёрной щели тянуло теплом, запахом жареной тушенки и махоркой.

— Кто это?.. — пролепетал сзади Вадим. — Гена, ты же говорил, объект законсервирован… Коды только у нас…

Пилоты молча, почти синхронно, выдернули из кобуры пистолеты.

— Тихо, — сковзь зубы процедил Геннадий Семёнович. Сердце у него вдруг бухнуло куда-то вниз, в кишки, заколотилось сухо и часто. — Это строители. Бригада Данилыча. Они две недели назад заканчивали установку системы вентиляции. Должны были уже уехать.

Из щели бункера с грохотом выкатилась строительная тачка. Её толкал коренастый парень в грязном ватнике и кирзовых сапогах. Следом за ним, щурясь на серый дневной свет, вывалились ещё трое. В руках у них были совсем не лопаты. У одного через плечо висел старый охотничий карабин, двое других держали в руках короткие милицейские «Кедры».

Впереди шёл сам Данилыч — бригадир. Здоровый, кривоплечий мужик, заросшим седой щетиной, и тяжелым взглядом исподлобья.

— Стоять, бляди! — поднимая пистолет, крикнул правый пилот.

Данилыч даже не дернулся. Он коротко, по-хозяйски сплюнул под ноги и едва заметно шевельнул пальцем.

Грохнуло резко, коротко. Из-за прицепа ударили на опережение.

Правому пилоту пуля вошла точно в переносицу — его голова дёрнулась назад, фуражка слетела, и он мешком рухнул в кашу из гравия. Второй попытался выстрелить, задергал затвор, но с трактора в него ударила длинная, захлебывающаяся очередь. Мужчину закрутило, порвало куртку на груди, он захрипел, упал на колени и ткнулся лицом в собственную лужу крови.

Элина открыла рот, но звука не издала — только тонко, по-собачьи заскулила.

Вадим рухнул на четвереньки, закрывая голову руками:

— Не надо! Мужики, не стреляйте! Я всё отдам! Я инвестор, это мой объект!

Данилыч медленно подошел ближе. Сапоги его хлюпали по грязи. Он остановился в трех шагах от впавшего в ступор Геннадия Семёновича, опустил ствол карабина к земле и оглядел выживших. Взгляд у него был пустой, белёсый — так в деревнях смотрят на овцу перед тем, как перерезать ей горло.

— Здорово, Семеныч, — сиплым, прокуренным голосом сказал бригадир.

— Здравствуй, Данилыч, — язык у Геннадия Семёновича с трудом ворочался, во рту пересохло. — Ты… вы почему не на станции? Поезд же должен был вас давно увезти.

— Поезд отменили, — спокойно ответил мужик. — Ещё во вторник вся железка встала. Нам кум из района звякнул, сказал — труба дело, военные из городка семьи вывозят. Ну мы и смекнули. Чего нам по тайге мыкаться, коли под боком такая берлога вырыта? Мы тут и обжились трошки. Консервы перетаскали, фильтры проверили. Добротно сделано. На совесть.

— Мужики… — завыл снизу Вадим, поднимая на них своё бледное, перемазанное мокрой глиной лицо. — Мужики, я Вадим Локтев. Я заплачу. У меня золото в слитках в самолете, три чемодана! Пустите внутрь, там же места на сорок человек рассчитано! Все поместимся!

Данилыч перевел на него тяжелый взгляд. Словно смотрел на кусок собачьего говна.

— Золото твое себе в гузно запхай, мил человек, — тихо сказал он. — А сорок человек — это по вашей бумажке. А по уму — воздух беречь надо. Вода опять же. Нас тут тринадцать душ с жёнами да с детьми. Самим впритык на пять годков.

Он вскинул карабин — лениво, без злобы — и нажал на спуск.

Вадима отшвырнуло назад. Пуля пробила шею, разорвав сонную артерию. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая серые камни в яркий клюквенный цвет. Он засучил ногами, захрипел, пуская кровавые пузыри, перевернулся на бок и затих.

Элина даже не шелохнулась. Она сидела на коленях рядом с телом мужа, глядя, как темная, густая кровь подбирается к её босым пальцам, и бессмысленно улыбалась.

— Патроны не трать, бать, — крикнул от тачки парень в ватнике. — Девка сама дойдёт, глянь на неё — снулая.

Данилыч опустил оружие и снова посмотрел на Геннадия Семёновича.

— Ты мужик толковый, Семёныч. Чертежи правильные дал, дизеля немецкие привёз. Мы тебя помянем добром.

Но Геннадий Семёнович его не слышал. В голове у него билась одна-единственная страшная мысль. Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на вскинутые стволы.

— Данилыч. Наташка… дочка моя. С пацанами. Я их неделю назад спецрейсом до Воркуты отправил, сюда на машине везли… Они здесь? Они внутри?

Бригадир помолчал. Почесал грязным ногтем небритый подбородок. В глазах его не промелькнуло ни жалости, ни стыда — только сложившаяся веками крестьянская практичность.

— Приезжали, ага. В четверг аккурат прикатили. Ну и визгливая девка. Шумела много, грозилась, что ты приедешь — всех нас под корень вырубишь. Пацаны её ревели без продыху.

— Где они? — прошептал старик. Земля под его ногами качнулась.

— Да в отстойнике они, Семеныч. За котельной, в яме дренажной. Хлоркой их присыпали, чтоб не смердели. Лишние рты. Ты не обессудь. Время такое настало — свои только те, кто с одной ложки щи хлебает. А вы городские. От вас один блуд, да шум.

Геннадий Семёнович открыл рот, но из горла вырвался только сухой хрип.

Данилыч повернулся к нему спиной и махнул рукой своим:

— Шабаш, мужики. Закатывай тачку. Задраивать пора, небо вон уже буреет.

Парни споро заскочили внутрь. Многотонная стальная плита бункера дрогнула, зашипела гидравлика. И она медленно, неумолимо поползла на своё положенное место. Раздался тяжёлый лязг — защёлкнулись боевые ригели. Запахло горелой резиной уплотнителей.

И наступила тишина.

Геннадий Семёнович стоял посреди грязи.

Ветер переменился. Он дул теперь с запада, принося с собой сухой, удушливый жар.

С неба посыпалось. Но это был не снег.

Белые, невесомые хлопья пепла мягко опускались на мокрые камни, на неподвижное лицо Вадима, на соболью шубу обезумевшей Элины, которая принялась ловить их ртом, мелко подергивая окровавленной головой. Пепел пах горелой костью и раскаленным железом.

Геннадий Семёнович посмотрел на свои руки. Кожа на них вдруг начала розоветь, потом покрылась мелкими, зудящими водянистыми пузырями. Во рту стало кисло и горячо — пломбы в зубах нагревались, выжигая нервы.

Он повернулся лицом к западу, туда, где за чёрной полосой леса всходило второе солнце — слепящее, белое, страшное солнце новой эры, в которой не осталось ничего, кроме обожжённой земли.

И запертых под ней, чужих ему людей.