Отрывок

В небольшой комнате горела рыжая лампа. Вечерело. За окном уже погасли последние краски дня, и опустились сумерки. Город постепенно засыпал, замедлял движение, затворяя жизнь.

За столом, полубоком, подперев белокурую голову кулаком, сидел мужчина военной выправки. Видимо, война не желала его отпускать: на нем были форменные галифе и шинель, накинутая на широкие плечи. Он мрачно хмурился, сверля пол тяжёлым взором; изгиб линии губ говорил о глубоком волнении.

На пороге показалась девушка. Русые волосы ее были ухожено собраны в две косы. Юное лицо, чуть затронутое морщинами, большие внимательные глаза – все в ней свидетельствовало о трудных годах, оставленных позади, о пережитых тяготах.

Она вошла, и мужчина поднял голову, отогнав угрюмость прочь. Холодный взор потеплел, как тает вековечная глыба льда.

– Август, – тихо прервала молчание девушка. – Он скоро будет.

Кивнув, Август продолжил смотреть в ту же точку, даже когда она удалилась.

В этот момент он выбрал бы провалиться сквозь землю, лишь бы «он» не пришел. Нет, Август вовсе не трусил. Попросту в нем говорило нежелание видеть кого-либо и отвращение перед предстоящим разговором. Он уже четко знал обвинения того, кто «скоро будет», и сжимал кулак крепче, хотя лицо его тем временем не меняло каменного выражения.

«Убийца, изверг, подонок, ничтожество,» – перечислял возможные варианты Август и размышлял над ответом. Чувство собственной правоты не покидало его, однако он не находил слов, чтоб выразить все свои аргументы.

Он глубоко вдохнул холодный воздух и, раздув ноздри, шумно выдохнул. Что ж, для начала стоит сказать, что он не вступал в СС, что в армию его призвали точно так же, как и «его», наивным молодым человеком без убеждений. Его кинули в котел войны, в мясорубку. Выбора сдать позиции и уйти у Августа не было. Он выполнял приказ. Каким бы ни был приказ, солдат не имеет права отклониться: он лишь безвольная марионетка.

Новые вопросы роились в его голове. Приходилось ли ему убивать невинных людей? Приходилось… Август стиснул зубы. Неужели и тому, кто с минуты на минуту явится сюда, не доводилось убивать мирных жителей? Не нужно строить из себя праведника, не наводившего дуло на тех, кто не имеет отношения к войне. Наступающие войска убивают, затем расстановка сил меняется, и обороняющаяся сторона мстит кровью за кровь. Постоянная месть, плата за жизнь – другая жизнь. Это война, она забирает всех без разбора.

Август запустил пальцы в белесые волосы.

«Ну и ответ. Лучше не говорить ничего».

Он продолжал свою пытку, видя пред собой чужое лицо.

«Что скажешь о своей идеологии?» Август раздражённо дёрнул бровью. Один вопрос лучше другого.

Случайно взглянув в небольшое зеркало, висевшее напротив него, он заметил, что все ещё носит форму.

«Ничего лучше не придумал?» – едко усмехнулся над собой Август, поправляя складки на брюках. – «Прекрасный вид для встречи дорогого гостя. Руку ещё перед ним вытяни, чтоб он точно тебя проклял».

Идеология… Лицо его вновь омрачилось. Выбирал ли его будущий собеседник свою идеологию? Удивительно, что нет. Август вспоминал молодого себя в тридцатые годы: простой студент, скептически взирающий на все происходящее в мире. Быть может, именно осознанный возраст уберёг его от горячих лозунгов и идей. Он хотел докопаться до сути, понять, кто прав или виноват, отгородиться от влияния народных кумиров, но возможно ли это в таких условиях? В условиях принуждения, где неверие и инакомыслие влечет за собой смерть. Он был частью гибельной системы, но по чьей воле?

Волнение переподняло Августа, и он поднялся, отмерив в комнате пять шагов от стены до стены.

«Много наших убил?» – уголок губ его другнул в грустной улыбке, будто усмехнувшись: «А вы, много?» Он покачал головой, уставший.

Это бесполезно. Разговоры не помогут, а сделают лишь хуже. Меж ними пропасть, словами ее не заполнить, она уже полна слез, боли и взаимной ненависти. Такое трудно опустошить.

Ненавидел ли Август? Насчёт этого он сомневался. Он только отражал чувства, которые испытывали к нему, а они не были приятными. Причина озлобленности ему была более чем ясна. Они – враги; бывшие, однако. Но воспоминания так живы, а раны слишком свежи, чтоб забыть обиды.

«Такие обиды не забываются никогда». Август припомнил, что его собеседник провел год в концлагере. Стена между ними росла в геометрической прогрессии.

«Мы все вынесли горе,» – отвечал он сам себе, медленно подходя к окну. Ему представился образ младшего брата, погибшего в первые годы войны, его мать, бесконечно проливающую слезы. До войны она была так молода; один год обратил ее в старуху. Отца взяли в плен и убили. Август остался один. Неужто это подарок судьбы? Повод ли это для радости? – «Не нужно меня, как щенка в лужу, тычить носом в свои страдания. Своих у меня достаточно, а в ваших моей вины нет».

Он резко отвернулся от окна, сведя брови.

Почему он должен расплачиваться за чужие ошибки? Почему он в ответе за смерть тех, кого даже не видел? Кто расплатится за его слезы? А их он пролил не мало, с лихвой хватит на сто лет вперёд. Сейчас уж и не скажешь, что этот солдат с суровым лицом способен на чувства. Глаза его высохли. Однако все в нем оживало при виде той, что в таком же смятении находилась в соседней комнате.

Август встретил ее случайно, пару лет назад в одном из русских городов, которые армия покидала в спешке. Его ранило осколком, он потерял сознание в разгар боя. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, – конец, смерть. Такая неожиданная и оттого не столь страшная.

Однако он очнулся. Опустилась ночь. Август приподнялся сквозь боль и заметил, что рана его перебинтована. Секундой позже он увидел строгую девушку, складывающую бинт и ножницы в сумку; рядом лежали два русских солдата без чувств. Пораженный, Август не понимал, что происходит и лишь пристально изучал свою спасительницу, пытаясь разгадать причины и смысл. Переведя на него большие печальные глаза, где ночь смешивалась с холодом, девушка бесстрастно спросила на хорошем немецком:

– Как самочувствие?

Теряя дар речи, Август пробормотал:

– Зачем вы меня спасли?

Он навсегда запечатлел этот момент в памяти. Тогда она была похожа на статую, на памятник человечности. Если бы Августа попросили описать ее одним словом, он бы без раздумий ответил: сострадание.

– Все мы люди, – кратко бросила она.

Целую жизнь человек может и не задумываться над тем, что делает, не осознавать ничего, пока одна фраза не перевернет его мир. Для Августа тот день стал молнией, рассекшей его жизнь. В лоне войны, крови и смерти таился идеал человека, к которому так стремится мир. Этот идеал всегда казался Августу далёким, неясным, но вот он обрёл его посреди боя. Милосердие в насмешку идеологии. Жизнь в назидание смерти. Все это – одна хрупкая девушка.

Позже он узнал, что отец ее, преподаватель, находится в концлагере, что семья ее погибла, и теперь она, врач, помогает раненым.

– И часто вы спасаете… вражеских солдат? – поинтересовался Август, тронутый ее историей.

– Нет, – покачала головой она. – До этого момента я работала в лазарете, туда доставляли только наших. Вас я заметила случайно. Вы лежали на дороге. Хорошая мишень.

– Вы не побоялись выйти?..

– Я видела подъезжающие танки. Вы были на их пути. Вас бы раздавило, разве это не страшнее?

Танки, пули, кровь… эти слова из ее уст звучали неведомой сказкой, словно их не существовало, ведь они были попросту несовместимы с ее светлым образом.

Август быстро пошел на поправку, однако уходить ему не хотелось. Он проклинал войну и все на свете. Теперь в его душе поселился ранее неведомый страх потери. Он понимал: его наскоро придуманные мечты о счастье невозможны, все они разбиваются об острые грани реальности. Братание с врагом строго запрещено, а любовь к врагу, видимо, даже не рассматривается как нечто возможное. Тем не менее, Август теперь с тревогой думал о будущем, не понимая, что делать с возникнувшим чувством. Наверное, он мог бы погубить его в зачаточном состоянии, но хотел ли он? Он так устал и жаждал отдаться наивным мечтам. Он устал отвечать насилием на насилие и едва ли не позабыл, как тепло становится в груди, отвечая на любовь – любовью.

– Ты уже здоров, – однажды не без скрытой тоски заметила она.

– Да, – тихо отозвался Август. – Можно твою руку?

Девушка подала ему ладонь, как для приветствия, и он, вложив туда бумажку, осторожно сжал ее руку в кулак, неотрывно, с волнением глядя в глаза.

– Что это?

– Мой адрес, – голос Августа дрогнул. – Пожалуйста, не забывай… Если я… ты… Когда война кончится, быть может… – он тщетно пытался найти верные слова. – Не забудешь?

Она лишь прожигала его поражённым взором; губы ее дрожали. Август увереннее повторил:

– Саша, ты не забудешь?..

Он покинул ее этим же вечером. Покинул остров мира и вернулся в пекло войны. Ему казалось, она вновь стёрла в нем добрые ростки, чувства, посеянные за то недолгое время. Однако, вспоминая ее образ, он отгонял все сомнения: нет, измениться в обратную сторону уже было невозможно.

Возвращаясь домой одним майским вечером, Август брел по темной улице. Не горел ни один фонарь. Черно и пустынно, как в аду. Он – одинокий солдат, больше не нужен этой системе; он ей вышвырнут, а она – повержена. Август шел по своему родному городу, разбитому, разрушенному, сломленному и вспоминал чужой, далёкий город. Что сейчас там? Жива ли Она?

Некий голос тогда вывел его из раздумий. Щуплая фигура приблизилась к нему, держа в тонких руках бумажку.

– Вы не знаете, как добраться до?..

– Саша? – от неожиданности у Августа перехватило дыхание и навернулись слезы.

Она не забыла.

Наконец его тяжкие думы прервал стук в дверь. У входа послышалась суета, треск замка. Август бросил быстрый взгляд на коридор и попытался собрать мысли, что приходили к нему ранее, но они разбредались прочь. Делать нечего. Он вышел. Коридор гулко выдал его мерные шаги. Остановившись, он заложил руки за спину.

На пороге стоял пожилой человек с ужасно худым лицом. Саша крепко обняла его, и через ее плечо старик заметил темную фигуру Августа. Встретились два железно-холодных, неумолимых взгляда.