Отречься от алгоритма
Боль. В груди разрывающе гудит. В глазах темнеет на несколько секунд, но бренное тело не даёт сорваться вниз. Он отчаянно хватает жгучий воздух, стараясь надышаться, будто дело в кислороде.
На самом деле дело далеко не в нём. Колени гнутся, и он падает на землю. Прямо в грязь, так же, как втоптал своё лицо в неё когда‑то. Он не может даже пошевелиться. Одно стекло в очках разлетелось вдребезги и, судя по ощущению горячей капли на виске, поранило лицо. Кавински волновало не это. Кавински волновало то, что он видел перед собой. Этот мирно развевающийся на ветру тёплый шарф, некогда едва успевавший вслед за своим хозяином. Он теперь был испачкан так же, как испачканы руки Кавински. Только на руках Кавински не было столько крови — той, что медленно впитывалась тёмными, багровыми пятнами в ткань, находящуюся под этими каштановыми, всё ещё растрёпанными волосами. Кавински готов выть, но в горле будто ком.
Он знал это чувство. Эту дрожь в руках. Но тут впервые в его разум прокрался страх и былой хохот своего господина. Впервые ему хотелось сжаться. Как он мог? Как мог он сделать это?
Когда он успел стать таким?
Почему?
Он смотрит вокруг. Озирается, как потерянный зверь. Волк, которого приютили выросшим щенком, но вернули в старости в лес, где он слышит рычание медведя. Ему кажется: чужой голос везде и нигде.
Его рвёт. Желудок вываливается наизнанку, как и всё тело. Он не может. Не может смотреть и не может отвернуться от вида перед собой. Голубой цвет рябит в глазах. Голубой, голубой, голубой.
"Ты сам сделал голубой красным. Окрасил в новые краски".
Голос искажается внутри. Кавински пробует не поддаваться, но он давно забыл это чувство. Забыл слышать Его. Забыл ощущать его изнутри, как он будто руками рылся в его теле. Идеальная собака Империи. Цепной пёс, некогда оправдавший надежды стать юным бойцовским питбулем.
Он снова в поле. Он видит эту жалкую тень. На его руке нашита светло‑жёлтая полоса. Поэт. Парень мечется испуганным глазом, второй заменил модифицированный протез. От страха тот глючит, и зрение явно не поворачивается туда же.
Кавински смотрит на него без пристрастия. Для него всё это — лишь жалкие шестерёнки. Если шестерёнка ржавеет, её грубо вытаскивают плоскогубцами и заменяют на новую. В голове отдаётся голос, подпитывающий его желание вырвать чужую глотку.
— Прошу… Я прошу, я умоляю тебя, нет, нет, пожалуйста! Не убивайте! — голос страдальца срывается на крик, и тот вытягивает руку вперёд, защищаясь от Кавински. Он отползает назад, но грязь с землёй не даёт ему уйти надолго.
Кавински подходит ближе. Его глаза будто сияют в темноте. Он грубо наступает на чужую ногу, не давая попыток отступить. Сжимает до хруста и вскрика внизу себя. Кавински смотрит на это жалкое существо и думает о том, насколько же нужно быть идиотом: писать стихи в тайне? Не выполнять алгоритм и посметь рискнуть сочинить что‑то против Империи?
На губы Кавински медленно натягивается небольшая ухмылка. Он будто чувствует, как чужая рука бы лежала на его плече, дыхание было бы у ушей и как горячо ему бы выдохнулось: "Фас". И он бы не отверг это отношение к нему. Он бы скривил губы, но промолчал. И сделал бы.
Как и сейчас он засовывает руки в карманы и медленно склоняется к бедняге. Тот весь дрожит от холода, грязи и страха. Такое жалкое зрелище.
— Скажи мне, будь добр, ты же идиот? — хмыкает Кавински без тени какого‑то сомнения. Он знает, что все они идиоты. Абсолютно все вокруг него. Того, кто стал гением в 21. В крови бушует порция вколотой розовой жидкости час назад. — Ты думаешь, ты интересен Империи после предательства?
— Я прошу… Я… Я сделаю что угодно… — дрожащим, полным мольбы голосом заявлял бывший поэт, стараясь инстинктивно отдёрнуться от Кавински, что не вышло, ведь сдавливали сильно.
Взгляд испуганных глаз скользит вниз и замечает, как наблюдатель достаёт устройство. То мигает красным цветом, и стоит Кавински нажать на кнопку, его стальные небольшие кусачки вылезают вперёд и щёлкают, разъезжаясь, пробиваясь белым сводом тока. Тело несчастного сжимается, и тот натурально визжит, срывается в истерику и ревёт. Кавински смотрит на это и даже не жалеет создание. Но жалким его считает. Такое дрыгающееся животное, попавшееся в капкан. В его мозгах — лишь чужой, затмевающий мысли голос. Искажённый, до боли сладкий, как наркотик.
Сделай это. Убей его. Убей его, схвати за волосы. Кавински трясёт до мелкой дрожи, и улыбка тянется почти до ушей. Кровь закипает внутри. Он чувствует прилив адреналина. Глаза щурятся, темнеет зрение пятнами. В голове гудит и на виски давит. Он не чувствует рук, едва держит устройство. Кровь слишком быстро гоняется сквозь все тело, особенно пульсируя в запястьях, шее и голове. Горячо. Слишком. Нога пинает жертву под рёбра, и тот воет, сжавшись и смотря лишь исподлобья этим животным, искореняющим всё живое внутри, страхом. От него холодела бы душа. Но Кавински движим не этим.
Чужой рукой, ласково каждый раз вбивавшей ему шприц в руку, заставляя забыть все эти взгляды разноцветными пятнами и плывущими мозгами, что варились в наркоте и желании убивать. Служить Империи. Так создавались они, верные люди Империи? Всегда ли Кавински был таким или его мозги проела плешь синтетической дряни?
Рука на чужом горле. Чужое дрыгающееся тело. Громкий крик и срывающие голос мольбы пощады. Последний визг, закатывающиеся глаза. Руки обречённого стараются оттолкнуть от себя; силы хватает даже пройтись по виску и пробить пару сосудов в носу. Кавински не отпускает, он терпеливо ждёт, как пульсирующая вена на чужой шее примет впившийся в неё чип, что уже пустил к алой жидкости примесь зарядов зелёного оттенка. Минута. Сердце стучит и вырывается из груди. Зубы скрипят в улыбке, неестественной, не настоящей, не искренней. Голова будто сейчас взорвётся. Убить. Истребить недостойного. Убить каждого из жалких крыс. Писк устройства. Новая кнопка, что была нащупана одним пальцем. Оглушающий вскрик и после… оглушающая тишина.
Электроны мгновенно дали заряд по всему телу, лежащему сейчас бездушно под ним. Кавински дышит рвано, полной грудью и смотрит на то, что теперь под ним. Тот — один из сотни, кого он убил. На губах горячая, стекающая из носа кровь. Он поднимается на ноги и стоит так минуту.
Две. Пять. Десять.
Дышит и смотрит на луну. В его голове нет мыслей, и одновременно она заполнена до отвала. Он кусает свои губы. Железный привкус крови. Идеально. Как и всегда. Он будто чувствует чужое одобряющее похлопывание по плечу в знак того, что баллы уже начислены на его счёт за очередную безупречную работу. Но безумный блеск в глазах был таким же натуральным, каким была шаурма на углу его захудалого района. Искусственно взращённый мозг. Таким, каким и должен быть пёс Империи. Каким должен быть скуляще преданный, зависимый от Войда наблюдатель, выпрашивающий новую возможность убить. Такие мысли и закладывали в Кавински месяцами. Хочет чувствовать себя лучше. Свободней. Дозволенней в этом мире. Тогда убей во имя Империи.
Он смеётся. До болезненных спазмов горла смеётся. А в груди сжимается что‑то, что ещё говорило о том, что он жив. Что‑то, что противоречило его алгоритму.