Отречение.

Второе мая, 1947 год.

После войны прошло два года. Лондон восстанавливался, на местах где раньше были разрухи появились новые дома. Улицы заполнены людьми.

Гермионе было так не привычно видеть счастливые улыбки, идя по улице слышать детский, звонкий смех. По дороге на работу это всегда поднимало ей настроение. Ведь впереди был тяжёлый рабочий день. Работала кудрявая, в центральной психологической больнице, где каждый день видела что-то дьявольское. При процедурах из пациентов будто демонов изгоняли, но она привыкла к этим крикам и визгам. Лишь иногда ей сняться кошмары.

После рабочего времени, её всегда встречала Пэнси. С девушкой они познакомились по переписке. Та тогда жила во Франции, после войны оказалось, что её муж погиб.

«Меня больше здесь ничего не держит. Скоро буду в Лондоне», — перед приездом писала Паркинсон.

Гермиона была рада обрести такую подругу. Ей казалось, что они могут разговаривать обо всём и обо всех. Полгода по переписке, ещё полгода живого общения и Грейнджер не заметила как привязалась. Она была уверена, что их ничего не разлучит.

Сумерки окутали Лондон. Зажглись первые фонари. Гермиона попрощалась с коллегами, выйдя из здания на привычном месте она встретилась взглядом с подругой.

— Тебя сегодня задержали, — брюнетка придерживалась новых взглядов. Для многих кто её видел в Лондоне, в том числе и Гермионы, было не обычно видеть женщину одетую в брючный костюм. Сегодняшний день не стал исключением, Пэнси была одета в белоснежный костюм, губы в красной помаде, которая отпечатывалась на фильтре сигареты.

— Это я сама, — Гермиона не любила отличаться, боялась лишний раз привлечь к себе внимание. Таков был и её образ. Чёрная водолазка и шоколадного оттенка юбка чуть ли не в пол, — решила помочь, — девушка быстро спустилась по мелкой лестнице, по привычке взяв подругу под руку повела её.

— Это был не вопрос, — выдыхая рассеянный дым, проговорила брюнетка, — сегодня без происшествий?

— Ну, можно сказать, что да, — кудрявая с опаской глянула в карие очи.

— Что-то случилось? — в голосе было слышно безразличие.

— Пришла пациентка, а она из этих, — последнюю фразу Грейнджер прошептала с опаской.

Сердце Паркинсон на мгновение остановилось, а за ним будто и весь мир. Оглядев лицо подруги, девушка склонила голову набок.

— И что? Приставала к тебе? — из уст вырвался смешок.

— Пэнси, это не смешно, — обидчивый тон. Паркинсон лишь закатила глаза, — ей пришлось делать лоботомию.

— Вот глупая.

— Ничего она не глупая, у неё другого выхода нет, — Гермиона оглядела местность. Только сейчас к ней пришла мысль, что она не знает куда идёт. Они прошли уже несколько домов и свернули за угол, — куда мы идём?

— Новое место нашла, тебе понравится, — брюнетка покрепче сжала предплечья подруги.

Пол пути они прошли молча. Будто тот разговор оставил за собой неприятный осадок, но обе делали вид, что всё нормально.

Лондон не был тихим городом, но к этому шуму можно привыкнуть. Проезжающие мимо кабриолеты, что были модны сейчас, как «Malboro». Увидеть их теперь не редкость. Фонари светили будто рыжим цветом. Деревья, что не давно оделись в зелёные листья, цветные рабатки вдоль аллей.

— Весна — чудесное время года, не так ли? — кудрявая, так улыбалась, что Пэнси казалось она может осветить этой улыбкой всю Землю, — всё цветёт, оживает.

— Мы пришли, — брюнетка остановила их на углу небольшого здания. Кивнув вбок, указала на тёмную, деревянную дверь. Грейнджер прищурила глаза, недоверчиво глядя.

— Главное, что внутри. Ты ведь сама так говорила, — кудрявая закатила глаза, Паркинсон знала, кинуть вызов девушке и она сделает всё, лишь бы доказать, что она права.

Подруги спустились в подвальное помещение. Оно было небольшим и вполне типичным. Всё было выполнено из дубового дерева. Тёплый оттенок дерева создавал приятную атмосферу и наполняет пространство уютом.

В центре расположилась элегантная барная стойка. Вокруг стойки и вдоль стен размещены деревянные столы. Освещение мягкое, создающее приятную полутень. Всё было типично, кроме одного. Грейнджер заметила, что в помещении одни женщины, даже рабочий персонал.

— Это какой-то подпольный клуб феминисток? — шёпотом спросила кудрявая, в ответ она услышала смешок.

— Почти, нам туда, — Паркинсон повела подругу к самому дальнему столу, — специально для тебя выбрала самое скоромное место.

Девушки сели напротив друг другу, в углу комнаты. На столе стояли фарфоровая салфетница, специи, книжка размера А5, надпись на ней гласила «Меню. Кафе «Женщины для женщин»». 

У Грейнджер проскочила мысль:«Ну, это точно что-то феминистическое.»

Сколько бы времени не прошло, но общественность всё никак не может привыкнуть к равноправию, к тому, что женщины теперь имеют право на то, что когда-то имели только мужчины.

Из мыслей вывел приятный женский голос.

— Что я могу предложить, Вам и Вашей даме? — рыжеволосая девушка, дружелюбно улыбалась. Гермиона захлопала ресницами, на её лице читалось не понимание, — Что?

— Мы ещё подумаем, — Пэнси нервно улыбнулась, её взгляд читал каждое движение Гермионы. Как она не понимающие моргает, как нервно начинает дышать.

— Хорошо, я подойду к вам позже.

— Что значит "Вашей даме»? — Грейнджер зло смотрела на подругу. Все чувства смешались. Она чувствовала себя обманутой из-за чего злилась, но самым большим чувством было непонимание.

— Я тебе всё объясню, — Пэнси аккуратно взяла в руки ладонь кудрявой, слегка сжала. Боялась, что та убежит и даже слушать не станет.

— Тебе не куда деваться, Паркинсон, — Гермиона не убрала руку, но впервые у неё закралась мысль убрать её. Скинуть, словно это была грязь.

— Они, — Паркинсон оглядела помещение, — и я, как ты сегодня выразилась «из этих», — она чувствовала как сердце бешено стучит, будто вот-вот и вырвется из грудной клетки. Заметила как собственные пальцы подрагивают, как в горле моментально пересохло.

— Ты шутишь? — девушка улыбнулась, она не верила. Не могла поверить или не хотела?

— Нет, — одно слово, а разочарования в глазах Гермионы, столько, будто она только, что предала её. Самым безжалостным методом. Кудрявая осторожно убрала руку, прикрыла лицо руками. Начала глубоко дышать.

Пытается успокоиться.

Для Паркинсон это было сейчас лучшей реакцией из всех тех ужасных, которые она себе представляла.

— Я смогу тебе помочь, если ты захочешь, — Грейнджер схватила подругу за ладони, с детской надеждой глядя в карие глаза, — смогу договориться, чтобы ни в одно досье это не попало, это лечится, Пэнс.

Мир Паркинсон рухнул.

Она отрицательно качала головой, в глазах появилась пелена слёз.

— Это не болезнь, Миона, это чувства, обычные человеческие чувства, — её голос дрожал. Впервые за год, Грейнджер увидела как плачет эта гордая, величественная, казалось дама из железа и стали, которую ничто не сломает.

— Это кто тебе сказал? — это был не вопрос, упрёк, — не слушай больше эту, — недолгая пауза, — я даже не знаю как назвать её. Это всё выдумки, ложь, тебе нужно лечиться, дорогая, пока не поздно, — её голос был нежен, будто она говорила с маленьким ребёнком, объясняя что плохо, а что хорошо.

— Та девушка, что привела меня к этим чувствам, — брюнетка с опаской глядела на подругу. Она знала, что скорее всего уже потеряла её, но молчать больше не могла, — это ты, Гермиона.

— Нет, Пэнси, — она говорила так, слово ей не хватало воздуха, — Нет, ты не можешь.

— Гермиона, это нормально, слышишь? — надежда в глазах подруги, больше всего приносила боли кудрявой.

— Я смогу тебе помочь, как надумаешь, пиши, — Грейнджер будто током ударили. Отдёрнув руки из цепкой хватки Паркинсон, девушка схватила сумку и быстрым шагом покинула здание.

Некоторые женщины глядели ей в след, некоторые осуждающе смотрели на Пэнси. Она откинула прочие мысли, понимание, что у неё считанные секунды, брюнетка побежала за Гермионой.

Та, не успела уйти.

— Гермиона, — её имя она произносила словно что-то священное. Будто это чудо, которое может исчезнуть в долю секунды.

— Пэнси, я всё сказала, — кудрявая сделала два шага назад. Она почувствовала себя загнутой в угол. В угол, где ложь, недоверие, страх. Всё это как ураган, перемешалось внутри, не давая покоя. Боялась собственной подруги, будто та зверей, который не знает жалости.

Паркинсон приближались. Медленно, осторожно. Она так боялась, что кудрявая сбежит, что даже, если она согласится на «лечение», та её не простит.

— Я знаю, глупо поступила, — голос задрожал, по щеке скользнула одинокая слеза, — просто думала, надеялась, что я смогу тебя переубедить, что рискнёшь, — шепча словно молитву, Пэнси стояла так, что уже могла держать Гермиону за руки, но не стала. Боялась.

— Хватит, Паркинсон, хватит нести эту ересь! — голос звучал уверенно, грубо, — это болезнь, она лечится. Ты не представляешь как мне жаль, что не могу стереть себе память, не представляешь как ты сейчас несправедливо отнеслась ко мне, — тон переходил на крик, Пэнс заметила как дрожат руки возлюбленной. Казалось, что у Грейнджер сейчас начнётся припадок — неужели тебе не было ясно, что я не больная, как ты, — кудрявая склонила голову в бок, смотря в глаза подруге. Взгляд был полон гнева, обиды.

— Я напишу тебе, обязательно, — Паркинсон быстро вытерла слёзы, что текли бесконечным ручьём. Развернувшись на каблуках, она вернулась обратно.

Ей всегда было всё равно на общественное мнение, а сейчас ей было абсолютно наплевать.

                                   ***

Пэнси накрасилась. Чуть-чуть румян, туши, чтобы сделать взгляд более выразительным, сегодня не было настроения для красной помады.

Сегодня вообще не было настроения. Она решилась на то, что решалась практически всё свою осознанную жизнь.

Было время обеда.

Паркинсон накрыла на стол, рядом положила конверт, с письмом, которое так и не решилась отправить.

Открыв любимое красное вино, девушка осторожно наполняла стакан. Задумавшись, чуть ли не пролила на белую скатерть.

Сев за стол, девушка закурила сигарету. Сделав пару глотков, потушила сигарету об туже скатерть, что пару минут назад, так боялась испачкать.

Взяв небольшую, пластиковую баночку в руки, Паркинсон высыпала содержимое в ладонь.

Она не думала, не остановилась ни на секунду.

Пихнув таблетки в рот, она начала жадно пить вино.

Лишь бы побыстрее это всё закончилось.

«Дорогая Гермиона, прошло три дня. Все эти дни для меня были адом. Я знаю, виновата перед тобой, непростительно виновата. Я чувствую себя отвратительно. Ощущаю отвращение к самой себе. Не из-за болезни, а оттого, что так с тобой поступила. Те дни, что мы не виделись с тобой, были ужасными. Мои мысли не дают мне покоя. Я представляю, как тебе сейчас тяжко, это меня убивает. Мучает, как яд. Словно невидимый художник рисует картину разрушения на холсте жизни. Прости, дорогая, что я неизлечимо больна любовью».