Отпусти грехи

     – Слушаю тебя, сын мой.

         Голос был непривычно звонкий, ещё полный жизни и участия, и это сразу царапнуло слух. Джереми сжал кулаки на коленях.

         – Вы не отец Бенедикт?

         – Это имеет значение? – Джереми ожидал услышать испуг или хотя бы растерянность, как это обыкновенно бывало с молодыми людьми в его присутствии, но, похоже, стены исповедальни действительно оставляли лишь оголённую душу человека, а не его статус и влияние. Голос священника прозвучал холодно и даже как-то бесцеремонно. А может, не было никакой священной тайны исповеди: юноша был наглецом сам по себе. В его возрасте такое бывает, как у…

         Джереми уже собрался уйти, но понял, как странно это будет выглядеть: на мессы ходят многие его знакомые, кто-то точно увидит, запомнит, нашепчет. Судья лишь расслабил ладони и пригладил брюки.

         – Нет, в сущности… Нет.

         – Вот и отлично. Тогда прошу, сын мой, облегчи душу.

         – Мой грех в том, что я…

         Из стен начал сочиться мутный копошащийся шум, приближаясь за плечо Джереми любопытным заплывшим взглядом.

         – … я поддался беспочвенной тревоге.

         С той стороны исповедальни усмехнулись.

         – Что ж, есть грехи, от которых все мы…

         – Не так! Я стал её рабом, святой отец, я теряю волю. Мне сложно работать, разговаривать, я стал реже выходить на улицу, мне то и дело мерещится… всякое, а по ночам сон не приходит ко мне. Я даже забываю молиться! – если это не зацепит священника, Джереми пропал, он пришёл сюда зря. Судья оттянул воротничок сюртука, всё ещё ощущая за спиной облизывающуюся тьму.

         – Такая уж эта тревога беспочвенная, если абсолютно не даёт тебе покоя? – после недолгого молчания раздалось с той стороны, и голос стал мягче, но и пытливее. – Поведай, от чего она тянется?

         Её не пришлось долго уговаривать. Хорошо. В тот день пульсирующая боль так скреблась, что на споры не хватило бы сил. Но: «ты же и так будешь лечить людей» и, главное, «раньше это всегда делала твоя мама».

         Ребекка не была бы собой, если бы не поупрямилась, если бы не выплюнула ядовитые уколы, но что-то в конце всё же убедило её. Гордость? Вредная принципиальность? Джереми, в сущности, было всё равно, лишь бы холодные руки – у неё точно холодные, – облегчили боль.

         Она закрыла за собой дверь и криво прижалась к ней плечом. Взгляд исподлобья стрелял ледяными шипами, обветренные губы едва заметно шевелились. Джереми чувствовал, как в комнате натягивались нити – до дрожи. В углах копилась тьма. Джереми задёрнул шторы на обоих окнах, перед этим властно выглянув. Нет, первое утреннее оживление уже прошло.

         – От света сильнее болит, – голос колебал воздух, звук застыл где-то между ними.

         – Просто боишься, что увидят, – прошипела Ребекка. Рука сжала дверную ручку, однако из этого движения сочилось: она не уйдёт. Уже не уйдёт. Сколько растерянности во взгляде, но оттого она и смирилась, что не могла ничего придумать, потеряла контроль.

         Ответ уже был готов, но всё же Джереми надеялся, что священник обойдёт это стороной. Но не такой молодой и буйный, нет. Тони тоже таким был.

         – Я… некоторое время назад рассорился кое с кем из семьи. Он совершил дурной поступок, а я сделал так, чтобы его призвали к ответу. Теперь мне страшно, что он отыщет меня и будет мстить. Он-н, – язык вовремя остановился, упершись в передние зубы, – из тех, кто способен на подобное.

         Свет проникал сквозь прорези навязчиво ярко, даже настойчиво, а вот белые точки поднимались к потолку – стремились к небу – безучастно. Полутьма исповедальни не давила, ведь тут хотя бы не было икон.

         – Сын мой, если хочешь получить прощение, придётся открыть душу целиком. Церковь – самое подходящее для этого место, поверь мне. Так что же за злодеяние совершил твой близкий?

         – Убийство, – пауза. – Братоубийство.

         Было слышно, как с той стороны священник всем телом отстранился от перегородки – молодость идёт под руку с неопытностью, так что он явно оказался не готов к столь резкой правде. Интересно, старше ли он Тони? А…

         – Верно ли я понимаю, что этот человек всё равно находил себе оправдание? – пыл так и сочился сквозь этот вопрос; сейчас святому отцу было досадно вполне по-человечески. Фемида приподняла повязку с глаз, а чаши весов склонились на одну из сторон, куда незаметно подвесили грузик.

         – Он… утверждал, что делает это в отместку. Восстанавливает справедливость. Праведный гнев, – Джереми утёр пот с покрасневшего лба. Остаток того самого дня, когда он нашёл Энтони, до сих пор преследовал в кошмарах, оттого, конечно, и стало тяжело на душе.

         Джереми сел в кресло, раздвинул ноги и без промедления ослабил ремень. Одного предвкушения было достаточно, чтобы боль уже разжала виски, а на глаза упала сладкая, пьянящая пелена. В этом мареве девушка перед ним была всего лишь девушкой, остальное-стыдливое небрежно вытолкали за дверь, отрезав от сулившего удовольствия.

         Ребекка не могла решить, смотреть ей или отвернуться, поэтому мотала головой из стороны в сторону, а дыхание становилось всё более сбивчивым. Джереми высвободил член, крякнул и указал рукой возле себя, на пол. От этого движения зашевелились волоски на холке – сколько в нём было власти, прямой, но утончённой. Приходилось бороться с ползущей ухмылкой – в глубине души Джереми понимал, что Ребекку ещё можно спугнуть.

         Девушка застыла у дверей, повела головой к выходу, но телом-то тянулась вперёд – он видел.

         – Ты уже согласилась, – напомнил он, подпустив в голос строгости.

         – Братоубийство – тяжкий грех, не могу представить цель, которая была бы для него достаточно благородной. Однако исповедуешься здесь ты, а не этот… человек, – каких трудов стоило священнику сказать это слово. – Объясни лучше, отчего же ты опасаешься мести, если за такое преступление твоего родственника должны были казнить?

         Теперь молчал уже Джереми. В нагрудном кармане била стрелка часов, отсчитанное время взирало с высоты со скучающим снисхождением, словно древний император на гладиатора.

         – Его не казнили.

         – Это я понял! Как так вышло?

         – Я. Я ходатайствовал. Какая ни есть, он-н всё-таки… семья.

         Ребекка медленно, словно плыла, подошла к Джереми; руки болтались по бокам, рот чуть приоткрыт, а потухшие глаза уже впились в морщинистый член. Джереми подвинулся вперёд, и она поджала плечи.

         – Ну что? Скажи ещё, задумала что-то недоброе.

         Всё правильно: сказать вслух, чтобы она знала, что он готов. Ребекка набрала в грудь воздуха и задержала дыхание, будто стояла рядом с нечистотами. Затем резко, с шумом выдохнула:

         – Дай время, чёрт возьми! Думаешь, это так просто?

         А тело уже подрагивало от страха и борьбы. Джереми не сомневался: она решит правильно, – поэтому лишь откинулся в кресле. А Ребекка то и дело вопрошающе заглядывала в глаза. Ждала, что он передумает, отпустит? Что всё это окажется шуткой? Вместо ответа судья выжидающе сложил руки на груди.

         Наконец, она опустилась на колени, теперь смотря прямо перед собой. Джереми поднял взгляд к потолку, но всё ещё чувствовал рвущееся из Ребекки омерзение. «А ты не думай об этом», – говорить уже не стал. Она была близка, дальше должна была сама.

         От первого прикосновения захотелось выгнуться, простонать, но ещё рано, рано.

         – Смелее, – лишь приказал он сдавленным голосом.

         Она больше не отвечала, но рвано выдохнула. Обхватила одной рукой, второй. Пальцы дрожали. Она сглотнула, Джереми слышал и представил, как натягивается кожа на шее. Размазанные, неопределённые движения, но сейчас и таких было достаточно: боль отползала змеем.

         В какой-то момент он всё же оглянулся вниз: Ребекка сжалась, глаза бегали, рот совсем скривился. Некрасивая, как всегда, но сейчас она снова стала похожа на маленькую девочку, и это подарило осознание… абсолютной над ней властью. Всё было правильно: сильный мужчина, ничтожная женщина. Он приказал, она исполнила. Её тело в полном его распоряжении, и вели Джереми сейчас выброситься из окна – она сделает. Потому что так устроен мир.

         Как от этой мысли хотелось схватить её за спутанные волосы, потянуть от себя, чтобы глаза выкатились. Больше, получить больше, чем сейчас: целовать, кусать, душить за фарфоровую шею. Нельзя: манит, а ближе не подойти, иначе хрупкое равновесие рухнет. Он чувствовал её страх, и это придавало небывалых сил, потому что это было правильно, разум взрывался вспышками экстаза, как правильно! Вот, почему он хотел, чтобы именно нерадивая Ребекка помогла ему; он вынашивал эту мысль, сам не замечая, а редкое чувство было приятнее исполнившихся желаний.

         Крик вороны за окном до того оглушил, что тишина следом нахлынула угрожающим приливом. Так молчат, когда пристально наблюдают, вот только молчал не священник, а сам храм и даже нечто за его пределами.

         – Знаешь, сын мой, мне кажется, ты совершил правильный поступок. А твой родственник – испытание от Сатаны, чтобы ты сломился и отказался от своих слов, своего решения. Не поддавайся, ибо на твоей стороне истина, а где истина, там и Господь. От сомнений тебя убережёт молитва…

         Что ж, весы Фемиды с грохотом рухнули. Добился своего. Это неправильно, это всё неправильно. Она не родственник, а значит, это не было братоубийство. И Джереми даже не дал понять, что это «она», ни разу не поправил священника. После этого на его ли стороне истина? Это неправильно, воздух дрожал, как неправильно.

         Джереми никогда не хотел овладеть падчерицей, ни в детстве, ни когда она стала девушкой – крайне невзрачной, надо сказать. Но с того самого дня, как она вошла в его дом, где-то на затылке скреблась, вечно, непременно напоминая о себе, идея о собственном над ней превосходстве и необходимости это превосходство показать, ткнуть в него носом. Чтобы знала. Он – сильнее, умнее, быстрее, увереннее во всём. Она должна подчиняться, застыть в его тени. А эта девчонка ещё смела бунтовать! Как коробило её непокорство, мешая стройной картине мира. Что ж, Джереми досталась неподатливая глина – тем ценнее было наконец одержать над ней верх. Хотелось сжать этот комочек, пока не потечёт сквозь пальцы.

         Накатила щекочущая лёгкость и тут же скользнула к ступням: всё закончилось. Жаль, Джереми даже не заметил. Он сидел, тяжело дыша, в складках шеи скопился пот, а Ребекка снова застыла где-то внизу, прижав подбородок к плечу. Всё-таки она была той ещё дурнушкой. Но, чёрт возьми, теперь окончательно его.

         Судья наклонился вперёд; она не шевельнулась.

         – Ну вот что, было так сложно? – голос чуть скрежетал от приятной усталости, но снова стал мягким, проникновенным.

         Она не ответила, лишь наконец отстранилась назад и безумно распахнула поблёскивающие глаза. Постепенно к ней возвращались столь привычные чувства: презрение, возмущение. Как она проста и предсказуема.

         – Легче стало? – слова путались во рту, губы волочились неохотно, даже слюна вытекла из уголка.

         – Стало, – ухмыльнулся.

         – Я с… я могу идти?

         – Можешь.

         Он ждал, что сейчас она вскочит и вылетит из комнаты недовольным вихрем, как делала всегда, когда ей не уступали, но Ребекка так же медленно поднялась с пола и вышла за дверь скорее призраком, чем смерчем. Хм. Оказывается, Джереми опрометчиво забыл запереть дверь. Хорошо, что Тони не вернулся раньше.      

     Дождавшись заветного «отпускаю грехи твои», Джереми чуть ли не вывалился из исповедальни. Шершавые стены кололи углами, а печальные глаза на иконах следовали за каждым шагом. У скамьи горбилась служка: её лица не было видно за платком, не было видно кожи, волос, но она была худа, а в движениях чувствовалась натянутость. Как у… Ведь зачем «служке» тянуться под скамью, если не за спрятанным кинжалом, чтобы зарезать Джереми?

         Cлужка повернулась, и судья, незаметно из губительного любопытства подступивший к ней совсем близко, отскочил. На него смотрела пара круглых, мягких, голубых глаз на чистом девичьем личике, которое сейчас, в приступе облегчения, казалось райски прекрасным. Джереми рвано улыбнулся, кивнул служке и вышел из храма обратно в зубастую пасть тревоги.

         Легче. Не. Станет. Даже. Не. Думай.