Отпрыск жизни

Я замер, услышав это. Слова вонзились в сознание, как ледяные иглы, и мир вокруг на мгновение потерял свои очертания, расплывшись в тусклом, дрожащем свете свечей.

Жизнь — сестра Смерти.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как воздух в лёгких становится тяжёлым, почти осязаемым, будто сам воздух скорбит. Трещины в каменной плитке под ногами, казалось, пульсировали в такт с моим сердцебиением, то расширяясь, то сужаясь. Где-то в углу, среди статуй с пустыми глазницами, капала вода — мерно, бесконечно, как отсчёт времени, которого у меня никогда не было.

— То есть Жизнь… — я замолчал, пытаясь осознать сказанное. Слова вязли в горле, как камни, которые я пытался проглотить, но они застревали, царапая гортань изнутри. — То есть все эти заражения — из-за неё? Но почему?

Мой голос сорвался на последнем слове, превратившись в сиплый шепот. Я не узнавал себя. Стоя здесь, в этом святилище, где воздух был густым от запаха гниющих цветов и вечности, я вдруг понял, что нахожусь в самом эпицентре кошмара. Что прямо сейчас на меня возложат ответственность за спасение мира.

«Её благословение».

Руки Муэрте — костяные, изящные, со слишком длинными фалангами для человеческого тела — приняли очередную душу. Та исчезла в мягком, тёплом свете, который на мгновение озарил её лицо, и я увидел в нём что-то похожее на тень древней грусти. Или тоску по тем временам, когда всё было иначе.

Она говорила, не прерывая ритуала. Её голос был ровным, спокойным, как у матери, которая объясняет ребёнку, почему нельзя трогать огонь. В нём не было попытки оправдаться. Только правда, которую я должен был услышать.

«Она хотела даровать больному своё благословение. Но не понимала, что человеческое тело не способно выдержать что-то столь могущественное. Она видела только его страдания и хотела их прекратить».

Я невольно осмотрел себя. Свои руки — бледные, с синими венами, проступающими сквозь тонкую, почти пергаментную кожу. Своё тело — худое, измождённое, которое никогда не знало настоящего отдыха. Я стал таким из-за Смерти, из-за её далёкого, холодного равнодушия. А кого-то другого коснулась Жизнь — и они стали монстрами.

«Мне нужна твоя помощь».

Последняя просьба прозвучала как удар под дых. Я почувствовал, как мир под ногами качнулся, теряя устойчивость. Санта Муэрте, которая никогда не смотрела на меня, которая позволяла мне бродить по её святилищу как ошибке, как тени, которую она случайно создала и забыла уничтожить, — просила. Спустя столько лет бессмысленного существования, в котором была виновата только она, она ждала от меня помощи.

— Почему ты думаешь, что я стану помогать тебе? — спросил я и вдруг в собственном голосе угадал злость, которую не мог контролировать.

Многие боялись Смерть. Но не я. Я просто знал, что она ничего не может мне сделать. Что ещё она могла у меня отнять? И уж тем более она не могла заставить меня сделать то, чего я не хотел.

«Не станешь. Ни ради меня, ни ради других».

Она была права.

«Подойди ко мне».

Тело перестало слушаться. Я смотрел на эту костяную, величественную, пугающую фигуру на троне и не мог пошевелиться. Ноги приросли к каменному полу, словно корни старого дерева, пронзившие камень насквозь.

Муэрте приглашала меня к себе. Она остановила свой вечный ритуал и повернулась ко мне. Впервые за всё время. Я видел её лицо — не череп, не маску, а лицо. Глаза. Глубокие, как колодцы, в которых не было дна, но в которых я видел отражение собственной, вывернутой наружу боли. И она раскрыла руки в объятиях.

Я не знал, что делать. Моё тело дрожало, как натянутая струна. В груди колотилось что-то огромное, неуклюжее, почти болезненное. Я хотел развернуться и убежать. Хотел остаться, упасть на колени, закричать так, чтобы сорвать голос. Все эти годы я ждал, чтобы она заметила меня, чтобы хотя бы взглянула. Приходил сюда каждый день, стоял в своём углу, смотрел на неё и мечтал, чтобы она хотя бы произнесла моё имя. А она молчала, делала вид, что меня не существует. И я просто смирился, похоронив эту надежду глубоко внутри. А теперь она протягивала руки.

Я сорвался с места. Мои ноги сами понесли меня вперёд. Я бежал к ней, как бегут к единственному источнику света в кромешной, удушающей тьме. Влетел в её объятия, врезался в неё, как в стену, и почувствовал, как её руки сомкнулись вокруг меня. Я обнимал её твёрдые, гладкие, прохладные кости, и они были самым мягким, что я когда-либо ощущал. Смерть пахла цветами.

Она сомкнула руки, положив кисти на мои лопатки. Холод проник сквозь одежду, кожу и мышцы — и остановился где-то глубоко внутри, в том самом потаённом месте, где я прятал всё, что не смел показывать. Но в этом холоде было что-то тёплое, почти живое.

«Мне жаль, что ненависть терзает тебя так долго. Я видела тебя каждый раз, как ты приходил. Видела твою боль. И не знала, как к тебе подойти».

Я затаил дыхание. Слова прозвучали не в ушах — в груди. Они прошли сквозь меня, как низкая вибрация, и оставили после себя дрожь, эхом разносящуюся по телу. Что-то тёплое неожиданно разлилось внутри. Как будто во мне, в самой глубине, где всегда была только мерзлота и пустота, что-то начало оттаивать в её объятиях.

«Ты любим мной так же, как и другие».

Я почувствовал, как что-то потекло по моим щекам. Мерзкое, противное и влажное. Я не понимал, что это, ведь не чувствовал этого раньше. Слёзы? У меня никогда не было слёз. Я не плакал, просто не умел. Но сейчас они текли, горячие и солёные, обжигая кожу, и я не мог их остановить.

«Как и Жизнь, я лишь хотела дать тебе шанс. Я не знала, что ты будешь страдать столько лет».

Я сжал её тёмные, тяжёлые, как сама ночь, одежды. Пальцы вцепились в ткань с такой силой, что побелели костяшки.

— Почему ты не говорила мне этого раньше? — я прокричал ей в то место, где должны быть уши. Голос сорвался, дрогнул, превратился в хрип. — Почему ты оставила меня одного? Почему ты позволила мне думать, что я никчёмный, что я — ошибка?

Я задыхался. Слова вылетали из меня вместе со слезами, и я не мог их остановить, даже если бы захотел.

«Я знаю, что никакие слова не изменят того, что я сделала. Но я хочу, чтобы ты знал: ты не ошибка. Ты — мой первый воин. Тот, кого я создала, чтобы защищать».

Я вдруг прильнул к ней сильнее, отчаянно, как утопающий. Вцепился в её одежды, прижался лицом к её плечу — к гладкой кости, обтянутой тканью. 

«Я боялась делать этого раньше».

Я громко всхлипнул. Сам испугавшись этого звука. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с соплями, и я выглядел жалко, разбито, по-детски беспомощно. Горло сжималось, дыхание сбивалось. Я не знал, что делать с этим и как это остановить.

«Я дам тебе силу, что приблизит тебя к божественному. Ты сможешь упокоить тех, кто в этом нуждается».

Она убрала свои кисти с моих лопаток. Я почувствовал, как она забирает с собой холод. И на его месте остаётся что-то новое, незнакомое. Оно опускалось в мою грудь, как камень, брошенный в тёмную воду, и расходилось по телу кругами, проникая в каждую клетку.

«Прошу, сделай выбор в пользу жизни».

Я резко сел на диване. Дыхание было рваным, глубоким, почти судорожным. Я дико осматривался по сторонам, пытаясь понять, где я. Пустая гостиная. Старый, продавленный диван, на котором я уснул. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался тусклый, болезненный свет уличного фонаря.

На кухне уже шумела посуда. Кажется, Мими начала готовить обед. Или ужин. Который час?

Я медленно поднялся с дивана, и мои ноги дрожали под весом собственного тела. Сделал шаг, второй. И к своему удивлению осознал — я чувствую тепло. Моё собственное тело было тёплым, живым. Впервые за двадцать восемь лет.

Я провёл рукой по лицу. Сухо, слёз больше не было. Но внутри, там, где раньше была только пустота, теперь что-то жило. Что-то незнакомо пугающее, пульсирующее в такт сердцу.

Я прошёл на кухню. Мими стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Егор сидел за столом, уставясь в пустоту перед собой. Его пальцы сжимали кружку с давно остывшим чаем. Он выглядел уставшим — не физически, а как-то глубже, там, где слова уже не помогают, где усталость становится частью души.

Увидев меня, он поднял взгляд. В его глазах — усталость, какую я часто видел в своих собственных, когда смотрелся в зеркало. И, кажется, злость. Я понимаю, откуда она взялась. Я подошёл к нему.

— Возьми меня за руку, — сказал я, протягивая левую. Ладонь была раскрытой, почти уязвимой в своей прямоте.

Он забавно выгнул бровь. На его лице — недоверие, смешанное с любопытством. Он смотрел на мою руку, как на ловушку, словно она может укусить. Но он всё же взял меня за руку. Его нежные и тёплые пальцы сомкнулись вокруг моих. Я почувствовал, как его кожа касается моей, и внутри меня что-то дрогнуло. Мими продолжала готовить, не оборачиваясь на нас, но я чувствовал, как она затаила дыхание.

— И? — спросил Егор. Его голос был низким, хриплым после долгого молчания.

— Она стала теплее? — я смотрел на наши переплетённые пальцы, чувствуя, как его рука согревает мою.

— Да? — В его голосе звучало сомнение.

— Это не чёткий ответ.

— Да, — сказал он твёрже. — Стала. Теперь она тёплая.

Он не убрал руку, я тоже. Между нами повисла странная, звенящая тишина. Я слышал, как тикают часы на стене, как Мими дышит, застыв у плиты, как бьётся моё сердце — впервые так громко и отчётливо.

— Что-то случилось? — спросил Егор.

— Она дала мне что-то, — я не знал, как объяснить. — Силу. Я чувствую.

Он смешно посмотрел на меня, поморгав. Кажется, он хотел задать ещё вопросы, разобраться в том, что я сказал, но он не стал, убирая свою руку на колени, отведя взгляд. Его плечи были напряжены.

А я рассматривал его лицо. Хотел снова коснуться. Хотел почувствовать, как его кожа отзывается на мои пальцы. Хотел увидеть его лицо ближе. Я протянул руку. Коснулся его подбородка. Медленно, почти благоговейно, чувствуя, как подушечки пальцев скользят по его коже, по едва заметной щетине. Он не отдёрнулся, просто замер, окаменев под моим прикосновением.

— Не надо, — сквозь зубы сказал он. Голос дрогнул на последнем слове.

— Почему? — искренне спросил я, не убирая руки.

— Потому что то, что ты делаешь — мерзко, — он поднял взгляд. В его глазах зажглась злость вместе с отвращением. — Ты даже не понимаешь этого. Ты, кажется, вообще мало что понимаешь.

Мими тихо пискнула у плиты, сжалась, словно она вот-вот получит удар. Лопатка, которой она что-то мешала в кастрюле, выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала внутрь.

— Ладно, — спокойно сказал я, не думая настаивать.

И ушёл в спальню. Он облегчённо выдохнул, я услышал этот звук, полный облегчения и напряжения.

Закрыв дверь, я взял телефон и написал Продавцу. Раз родители пополнили мой счёт, я мог купить то, что давно уже хотел.

«Нужен новый наркотик и пара человек. Когда могу приехать?»

Ответ пришёл тут же. Я почти видел, как этот человек улыбается, читая моё сообщение — маслянисто, подобострастно, с той приторной сладостью, которая всегда вызывала во мне желание ударить его по лицу.

«Здравствуй, мой любимый покупатель! Как приятно снова тебя читать. Ради тебя я так уж и быть сделаю исключение и разрешу подъехать завтра в десять утра, чтобы ты посмотрел мой товар вне аукциона! Обещаю, будет интересно!»

Я скривился. Не любил общаться с ним из-за его глупой театральной игры и раздражающих, фальшивых эмоций. Его голос в моей голове звучал слишком громко, слишком приторно, как музыка, от которой начинает болеть голова. Я отложил телефон, укладываясь в кровать.

Голову вдруг заполнили другие мысли. Они были липкими, назойливыми, как паутина, которая опутывает сознание, не давая дышать. Я хотел его коснуться. Хотел знать, что он чувствует, когда я рядом. Хотел, чтобы он перестал бояться, чтобы его лицо окрасилось новыми эмоциями — не злостью, не страхом, не отвращением. Чем-то другим. Чем-то, что он показывал бы только мне.

Я провёл весь остаток вечера и ночь в спальне один, ощущая странное тянущее чувство внизу живота. Оно пульсировало, как второе сердце, требуя, чтобы я пошёл в его комнату. Но я продолжал лежать на кровати, глядя в потолок, и фантазировал. О том, как заставить его чувствовать другие эмоции, как он сам приходит в мою комнату, как соглашается на всё, что я хочу от него. Фантазии были сладкими, вязкими. Хотелось реализовать их все.

Утром я спустился на кухню. Мими накрывала на стол, Уильям помогал ей, расставляя тарелки с потерянным видом. Они не смотрели на меня. Егор сидел рядом и просто смотрел на них. Тёмные круги под глазами говорили о том, что он тоже не спал. Я задержал на нём долгий взгляд, чувствуя, как внутри всё вновь сжимается. Он тоже не смотрел на меня.

— Я уезжаю, — сказал я, отводя взгляд, направляясь к выходу. — Вернусь после обеда. Скорее всего, будут новые люди.

Я не смотрел на их реакцию, но услышал их тихое «да, господин» за спиной. Голоса были ровными, пустыми — как и всегда.

Дорога была пустой. Лес за окнами мелькал серыми, размытыми пятнами. Я не думал ни о чём. Просто ехал, чувствуя, как странная тяжесть в груди становится всё сильнее с каждым километром.

Продавец встретил меня прямо у входа. Всё тот же фрак, цилиндр, белая маска без эмоций и слишком живая жестикуляция руками. Он двигался, как кукла, которую дёргают за ниточки, и его голос был таким же фальшивым.

— Генри, как же я рад видеть тебя! — он раскинул руки в стороны, будто хотел обнять меня, но вовремя остановился, видимо, вспомнив, чем это может закончиться. — Я скучал!

— Нужен новый наркотик, — сказал я, перебивая его. — Что-то посильнее.

— Уверен, у меня обязательно найдётся что-то подходящее! — он оживился, и я услышал в его голосе искреннее, почти голодное удовольствие. — Пойдём, покажу!

Он провёл меня вглубь здания. Мы шли по длинному коридору с тусклым освещением, где воздух был спёртым и пахло сыростью. Его ботинки гулко стучали по бетонному полу, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Где-то в глубине здания слышался глухой звук — то ли работающий механизм, то ли чьи-то шаги. 

Наконец мы оказались в небольшой комнате, заставленной ящиками и стеллажами, которые тянулись до самого потолка. пахло деревом, металлом и чем-то сладким, почти приторным. От этого запаха становилось дурно. Продавец рылся в ящиках, перебирая мешочки и бутыльки, бормоча что-то себе под нос. Его руки двигались быстро, с нервной энергией — пальцы дрожали, когда он касался очередного предмета, словно каждый из них был сокровищем.

— Где же оно… а, вот!

Он достал маленький, неприметный мешочек из плотной тёмной ткани. Его пальцы дрожали от волнения, когда он протягивал его мне.

— Курить, колоть или нюхать? — спросил он, и в его голосе звучала гордость.

— Плевать.

Он всучил мне мешочек. А дальше началась долгая лекция по правильному употреблению. Я слушал вполуха, кивая, когда он делал паузы. В его словах не было смысла. Только шум. Как назойливый звук, который невозможно выключить.

После он показал мне безликих манекенов, которые плохо походили на людей. Они стояли в ряд в грязном, плохо освещённом помещении, где пахло потом и страхом. Я прошёлся перед ними, задерживаясь у каждого на секунду, слушая от Продавца их краткую характеристику. Никто не подошёл. Вне аукциона всегда был какой-то мусор.

Идя на выход, я чувствовал себя ужасно измотанным. Слишком много социальных контактов. Голова гудела, как пчелиный улей. Я хотел оказаться дома, в тишине, где никто не будет говорить со мной.

— Неужели со всеми прошлыми что-то произошло? — Продавец спросил это небрежно, идя сбоку от меня. Его голос был слишком лёгким, почти игривым, но я услышал что-то странное в нём, что не мог описать.

— Они все в порядке, — выдохнул я.

Он помедлил. На секунду его руки замерли, и я увидел, как он сжал пальцы в перчатках. В его движениях появилась какая-то странная заминка.

— Ну что же, — сказал он, останавливаясь прямо у выхода. — Ты всегда был моим самым щедрым клиентом. Спасибо, что приехал сегодня.

Он протянул руку и я ответил на жест. И вдруг он резко отдёрнул её, громко вскрикнув от боли. Я не вздрогнул. Просто смотрел с интересом, как он забавно прижал к себе руку, сжимая пальцы, которые я только что пожал.

— Что? — спросил я. Голос мой был спокоен, почти скучающ.

— Всё… всё хорошо, — его голос дрожал. Он говорил сквозь зубы, и я слышал, как он пытается сдержать стоны. — Просто… что-то с рукой. Суставы, наверно. Старая травма.

Мне было, в общем-то, плевать. Я просто кивнул и направился к машине. Его вздохи затихали за моей спиной, и я чувствовал только одно — усталость. Но где-то на границе сознания промелькнула мысль о его странной реакции, которая осталась висеть в воздухе на парковке, когда машина тронулась.

Я вернулся не сильно поздно, но в доме было темно. Только на кухне горел свет — тусклый, жёлтый, выхватывающий из темноты силуэты старой мебели. Егор сидел за столом один. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Он не пил. Просто смотрел на неё, как на что-то, что не может дать ответы.

— Почему не спишь? — спросил я, останавливаясь у холодильника, оставив новый мешочек у входа. Я не ел сутки или около того. В общем-то, мне никогда не хотелось есть, но я знал, что телу это необходимо.

— Не могу, — ответил он нехотя, медленно поднимая голову.

Я открыл холодильник, посмотрел на еду, но не мог сосредоточиться. Мысли вернулись к нему. Я закрыл холодильник и сел за стол напротив.

— Почему? — спросил я. Хотел понять, что происходит внутри него. Что он чувствует.

— Знаешь, сложно уснуть в доме с психопатом, — небрежно выплюнул он, мило поджав губы.

Я просто проигнорировал его слова. Меня изначально не интересовал его ответ. Всё, что имело значение, было здесь, за этим столом, в этом тусклом свете.

— Можно тебя обнять? — спросил я.

Он вновь забавно выгнул бровь, а отвращение сменилось на какую-то новую эмоцию. Он стал похож на глупого котенка, одного из тех, которых выкладывают в интернет.

— И чего ты решил спросить разрешения? — он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, сменив выражение лица на что-то серьёзное.

— Потому что тебе не нравится, когда я делаю это без спроса.

— Ты действительно считаешь, что проблема только в этом?

Я ничего не ответил, ожидая ответ на свой вопрос. Он вздохнул, потирая сонные глаза.

— Если я скажу «нет», ты отстанешь? — он вновь положил руки на стол.

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Он вновь устало выдохнул. Дыхание его было тяжёлым, как у человека, который тащит на себе непосильный груз.

— Зачем ты тогда вообще спрашиваешь?

Я посмотрел на него пару секунд, надеясь, что выражение его лица сменится.

— Можно?

— Нет, — отрезал он.

Я вдруг почувствовал странный давящий комок в груди после его отказа. Он был острым, как заноза, и я не знал, что с ним делать. Я просто сидел и смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Ты… чего? — вдруг спросил он, щурясь, пытаясь что-то рассмотреть во мне.

— Что?

— Ты… плачешь?

Я провёл руками по щекам. Они не были мокрые.

— Нет, — смотря на свою ладонь, ответил я.

— У тебя глаза на мокром месте, — он смотрел на меня с удивлением и растерянностью, — Тебе так хочется объятий?..

Его выражение изменилось, и я был этому рад.

— Да, — возможно, этот ответ приблизит меня к тому, чтобы коснуться его.

Он тяжело выдохнул. Секунду он смотрел на меня, изучал, взвешивал. Его глаза скользили по моему лицу, выискивая что-то. Я не знал, что он искал. Но, кажется, он нашёл, потому что его плечи опустились, и я увидел, как он сдаётся.

— Ладно, — на выдохе сказал он. — Ты можешь обнять меня. И без глупостей.

Давящее чувство в груди моментально пропало, как будто его смыло тёплой волной. Я медленно встал со стула и осторожно подошёл к нему. Он смотрел на меня пару секунд, прежде чем развести руки в стороны. Мне нравилось, как на его лице смотрелась растерянность.

Я подошёл ближе и крепко обнял его. Чувствовал, как его тело напряжено в моих руках, как он замирает на мгновение, не зная, что делать. Но потом его руки медленно поднялись и легли мне на спину. Осторожно, почти боязливо. Я закрыл глаза. Хотел остаться здесь, в этом моменте, где его дыхание касалось моей груди, где его сердце билось так близко, что я мог слышать его стук. Его волосы пахли моим шампунем. Я вдохнул этот запах и почувствовал, как внутри разливается тепло, мягкое и всепоглощающее. Я хотел, чтобы это длилось вечно.

Но всё равно медленно отстранился. Смотрел на него — на его уставшее лицо, на его приоткрытые губы, на его глаза, в которых я видел отражение себя.

И не сдержался. Наклонился к нему и коснулся своими губами его. Мягко, почти невесомо. Я чувствовал, как он замер, как его дыхание сбилось. Я чувствовал, как его руки быстро перебираются мне на грудь. Но я не хотел убирать их. Не хотел брать его силой. Я просто хотел, чтобы он понял, что нам хорошо вместе.

Но он дёрнулся. Резко, как от удара. Его глаза распахнулись, и я увидел в них ту же злость, что была вчера. Он с силой оттолкнул меня, достаточно, чтобы я сделал шаг назад.

— Какого хрена ты вообще делаешь? — он повысил голос, — ты сказал, тебе нужны объятия!

— Я захотел этого.

После моего ответа он забавно уставился на меня, как будто я сказал какую-то глупость. Он, кажется, не знал, что ответить на мою правду, поэтому, резко отодвинув стул, вскочил, уходя из кухни. Я слышал, как его шаги затихают в коридоре, как хлопает дверь мужской спальни. А я остался стоять на месте.

Я захотел этого, и мне понравилось.

Это мгновение — его растерянность, его дыхание, его губы под моими. Мне понравилось, как он замер, как его тело напряглось, как он не знал, что делать. Мне понравилось чувствовать его страх и его желание одновременно. Я провёл пальцами по своим губам. Они всё ещё хранили его тепло. Я хочу большего. Я хочу почувствовать его по-другому. Хочу увидеть, как он краснеет, как его глаза расширяются, как он теряет контроль. Хочу узнать, как он звучит, когда не может сдерживать дыхание. Хочу услышать, как он говорит моё имя — не с ненавистью, а с чем-то другим.

Я вышел из кухни, оставив свет гореть.

***

Ночью я так и не уснул. Шумом разбудил Уильяма, который вырубился тут же, как я сказал, что всё хорошо. А сам так и не смог. Лежал, пялясь в потолок, ощущая весь спектр негативных эмоций от того, что только что произошло. Не хотел больше покидать эту комнату, не хотел вновь пересекаться с этим… Я даже не знал, как назвать его. Генри был словно ребёнок, которого не научили базе социальных отношений. «Я захотел этого»... Кто вообще так оправдывает свой поступок?

Но в обед я всё-таки вышел. Мне пришлось выйти, ведь внизу был какой-то грохот. Даже не так — я вылетел из комнаты, боясь, что он вновь кого-то обижает. Но, кажется, я не успел.

На полу кухни лежала Мими лицом вниз. Не было ни крови, ни следов борьбы. Она словно просто упала, как сломанная кукла. Но рядом с ней на коленях стоял Уильям, рыдая и крича, не боясь, что стоящий над ним Генри может его заткнуть.

Мими была мертва.

— Что… — Генри обернулся на меня, Уильям прижался головой к телу Мими, — что произошло?

— Я просто коснулся её, — безразлично ответил Генри, — а она упала.

Я опустил взгляд на Уильяма. Я думал, что сейчас он схватит что-то и ударит Генри. Но он всё так же сидел на коленях, медленно поднимая тело Мими, прижимая его к себе, баюкая, как ребёнка. Я не знал, что делать, поэтому просто стоял, смотря на эту картину. Генри тоже смотрел, не двигаясь, склонив голову набок. Уильям рыдал в грудь Мими, на чьём застывшем лице не было даже страха.