Откровение

«Дневник эмоций предлагает эффективный инструмент для осознанного управления своими эмоциями. Путем ведения дневника, человек может отслеживать свои эмоции, анализировать их причины и последствия, а также находить способы регулирования их...»

Ему посоветовали вести его на первой и, вероятно, последней сессии у врача, на которую он пошёл, сдавшись с упросами и вечными, казалось, одинаковыми, не имеющими никаких различий разговорами с ней. Она в целом была способна влиять на него как мозговправительное средство без рецепта и назначения: каждое её слово в упрёк, как удар молотком по вискам, и каждый раз какой-то из дисков мозга загружался и с треском вставал на нужное место, прокручивая верный сценарий действий в будущем. И один из таких сценариев показал попытку сходить на консультацию, когда в очередной раз после обморока от переутомления его встретили не мягкие руки матери, а встревоженные лица клиентов и коллег, с интересом заглядывающие, казалось, в самую душу, раздвигая межреберное пространство двумя руками и подставляя граненый стакан запаянным дном к легким, чтобы лучше слышалось. Эдакая проводная связь, типичная и доисторическая, не хватает только проведённой лески – от стакана до лобной доли мозга. Будь у кого-либо такая возможность, каждый из сосудов и капилляров был бы пронизан такими проводками и проволоками, напичкан разными приёмниками и транзисторами, которые перекачивали и передавали связь, выводя и без того воспаленный болезнью мозг из строя.

К подобной затее он отнёсся несерьезно – казалось, что такое может помочь разве что душевнобольным, к которым он себя уж точно не относил, и чихать хотелось на сотни исследовательских трудов, что преподносились к носу в упор, так и принуждая его прочесть и выписать каждую строчку из многотомных произведений учёных и прочих – ко всему скептично, без интереса и с прищуром, словно ему снова вправляют кости без анестезии, а не идут на встречу с раскрытыми руками, обнажая солнечное сплетение подставив под удар.

Но когда в очередной раз организм дал сбой и выдал температуру, сравнимую разве что с энцефалитом или клещным тифом, пришлось задуматься. Отличить подобное от обычного гриппа или менингита почти невозможно: оба начинаются заранее и протекают вспышками лихорадки, и лишь один из диагнозов после перейдет из инкубационного периода в продромальный, а после окончится менингоэнцефалитической формой, ведущей к параличу. Последнее радовало и без того слабый иммунитет, убитый бесконечным отсутствием сна и должного отдыха, ведь наконец-то мучения прекратятся и вместо очередного забега по двум работам и мозгощипательной беседы с лицами не столь приятными, придет успокоение и массаж Самаэля по измученным позвонкам: он затянет и накроет волной, спутает мысли и разрежет их на бесчисленное количество пазликов, собрать которые невозможно, ведь половина утеряна в недрах темной дыры, образовавшейся где-то в сознании из-за разрушения серого вещества и увеличения теменной доли мозга. Но, вопреки всему, здравомыслие победило и голос разума заставил выползти из дома и оббежать каждого знакомого врача, вытряхивая из него рецепт на антибиотики и хоть какое-либо жаропонижающие в доступе, получая лишь гомеопатическое фуфло. Следом и направление на биохимический анализ крови, а также, к несчастью, посетить и психиатра, послушав очередную истерику Труф.

«Бессонница является постоянным предиктором депрессии, тревожных расстройств, других психологических расстройств, злоупотребления алкоголем, а также самоубийств.»

— Знаешь, Реклюз, мне снился сон.., — половицы измучены и прогибаются под чужими шагами неприятным визгом, как бы оповещая о прибытии, а подоконник принимает чужие локти и впитывает в себя капли воды.

Инференс не знал, когда это началось. Когда закончится тоже не знал, и знать не хотелось до дрожи где-то в коленках. К подобному быстро привыкаешь и когда от тебя пытаются это отобрать, вцепляешься чуть ли не зубами, превращаясь из премудро образованного в цепную собаку. Определить дату, время, события и обстоятельства, при которых Реклюз стал дополнением не только к протертому пассажирскому сидению автомобиля, но полноценным сожителем, — невозможно.

Все произошло слишком быстро и в разгар болезни, когда мысли спутались и собрать их воедино не предоставилось возможности, ведь те, подобно тараканам, разбежались по углам, оставляя вместо себя лишь маленькие пятнышки – следы от двух тысяч лапок, где каждая десятка ведет в разные стороны. Наверное, именно после этого Инференс и приступил к ведению дневника, и вправду стараясь углубиться в себя как можно сильнее, вытаскивая щипцами пережитое и перезахороненное. Если даже это не поможет стабилизировать состояние и сон, то сможет выудить из недр забытые фрагменты, составить картину происходящего и восполнить пропажи сознания. Даже если это стоит лишних часов пустого взгляда в лист, то куда лучше, чем бессмысленное пребывание на кухне, словно он часовой у ворот белого дома: ни шаг влево, ни шаг вправо, выпад, пушка, присест.

— Мне снилось то, где я никак не мог побывать. И в том сне я все еще ребенок, и все еще впереди…

Лондон, Вашингтон, Манила – филателия – развивающая ум и любознательность детей и отвлекающая душевнобольных от терзаний. Реклюз перебирает марки, почти не обращая внимания на чужое покачивание и цветочный аромат, смешанный с плохо вымытым мускусом, а после и сигаретный дым, что так по-эгоистичному выдыхается прямиком в квартиру без желания дотянуться лишний метр и открыть форточку, впуская в задохлый климат хоть какое-то цветение свежести. Блеклые картинки, напечатанные на плешивом принтере где-то в одном из офисов продаж или в подвальной библиотеке, раскладываются по первым буквам, сортируются по стране изготовления и по году выпуска – в одну стопку, для важных бумаг, на букву «И», для душевных терзаний на букву «Н».

— …Мне вообще часто снится этот сон, я даже привык к этому, а когда его долго нет – я начинаю тосковать.

Голос льется в пустоту, тянется в гласных и вальяжно крутится языком где-то во рту. Его, в целом, словно и не существовало в этот момент, хотя так оно и было. Так сложилось, что они не могли существовать в моменте одновременно, один из них непременно должен был исчезать, оставляя после себя лишь легкий запах присутствия и неосторожно раскиданные вещи по квартире. Когда существовал Инференс — не было Реклюза и наоборот. Он четко знает, что Реклюз дома, но дома он лишь тогда, когда самого Инференса в моменте не существует, что собственно было на постоянной основе, а значит, что Реклюз дома постоянно. Но стоит лишь ему пересечь порог дома, напомнив о своём присутствии, и тот растворяется в пространстве, плавится, как глиняная фигурка или разбегается сотней муравьёв по углам, ища временное пристанище меж плинтусов. Его присутствие ощущается лишь сладковатым запахом, резким, словно чего-то гниющего, и эта гниль распространяется в груди подобно раковому поражению, затягивается в узел. Рак груди свойственен женщинам при повреждении молочных желез, что стимулирует рост раковых клеток: рак легких отдает сигаретным привкусом во рту каждый раз при глубоком вдохе, и молочной негой при выдохе.

Следственно, дома пахнет раком, словно они находятся в больнице для онкобольных , но иногда этот запах перебивается сладостью прокипячённого молока, что обволакивает со всех сторон и заползает куда глубже предыдущего; странно, ведь в этом доме никогда не бывало женщин, поражённых онкологией. Цветная вышка эйфелевой башни, марка с гербом, горы Лихтенштейна.

— …И ведь знаешь, я жду и не могу дождаться этого сна: где я смогу ощутить себя ребёнком и снова почувствую себя счастливым. И когда я вижу эти бревенчатые стены, потемневшие со временем от дождя и.., я уже во сне знаю: мне это лишь снится. И радость омрачается ожиданием...

Инференс замолкает. Почти в такт чужому молчанию, их волны сходятся в единое и тут же расползаются по разные стороны, словно боятся друг друга. Пока один молчит свободно и перебивает себя лишь перелистыванием и смешками, второй напряженно выдыхает куда-то в стену – на полки с вымытой, покрывшейся пылью посудой. Как давно он ею пользовался? В обиходе обычно пригождались лишь две тарелки с синеватыми узорами, пока весь остальной арсенал, бывший тут с самого его заезда, тихо и мирно пылился на своем законном месте. Глаза бегут по потолку и сосредотачиваются где-то в углу, улавливая на себе любопытный взор – Реклюз все слушал. Губы обхватывают фильтр и сжимают тот с такой силой, что, кажется, щас лопнет, стружка сомнительного качества разлетится по полу и забьется в складки плитки, создав собственную экосистему, которую нарушить ни один, ни второй не посмеют даже под угрозой огнестрельного оружия, а после отпускает, давится и сползает на диван рядышком. Глаза улавливают марку с пчелой.

— Мистер Инференс, неужели это ваши попытки?

Внутрь, через воронку, заливают керосин и, кинув зажженную спичку, убегают. Реклюз звучит церковным колоколом в ушах, его тембр отбивается от углов звонким эхом и заползает отражением в уши. Он не сможет ответить себе сам, а другой же предпочтет молчать, ведь слова здесь кажутся лишними и вялыми. Они не способны выразить всего того, что внутри разлетается бабочками и окрашивается плешивой печатью принтера, лишь ужаснут и без того температурный бред другого. Реклюза в той комнате, наверное, и не было – вместо него лишь каркасная иллюзия существования объекта, воссозданная лихорадкой для успокоения себя же самого, ведь кому-то когда-то все равно пришлось выслушать подобное откровение, что готовилось задолго до и звучало в голове тысячью и одним эпитетом, затихая, не в состоянии окончить рассказ гармонично. Жаропонижающее доступно лишь с завтрашнего утра, антибиотики лишь через неделю, когда аптека откроется с ремонта, а сестра милосердия погладит по спине.

«Низкое качество сна предположительно может возникать из-за негативных мыслей, которые преследуются депрессией и хронической раздражительностью, приводя к сужению внимания, искажению восприятия, нарушению социальных взаимодействий.»

Инференс трет ладонью глаза, стирая чужой облик с сетчатки и бьется лбом о деревянный стол. Странно, но сквозь закрытые глаза он ощущает чужое дыхание возле уха и шуршание наклеек – под ноги упадут горы Лихтенштейна, а возле входной двери он, впоследствии, обнаружит марку с пчелами. Надпись на ней покажется до абсурда смешной: размазанные буквы некогда года производства и страны, прыгающие с одного края на другой, танцующие вальс под незатейливый мотив, что так и крутился в голове ещё с тех самых времён, вызывая под кожей волну мурашек словно перед ним вновь изувеченное лицо с глазами навыкат. Но, впрочем, как не новость – во снах невозможно читать.

Ноздри сузятся, а воздух холодом обожжет плевру, тонким намёком оставляя в себе молочные нотки, как следствие существования его в тот момент откровения.