Отчет по форме
i come with kniveКонтент 18+. Продолжая чтение, вы подтверждаете, что вам есть 18 лет.
⚠️ PWP, nsfw
Там, внутри, в стоячем вороте рубашки, в яремной ямке — медальон с яблочком, металл нагрелся, и тепло коже. Рубашка тонкая — особого образца, с хлястиками под погоны и нагрудным карманом, на ней — теплый китель, он защищает от ветра, от мира, от того, что может вызвать внезапную дрожь, например женских пальчиков, щекочущих кожу. Галстук, затянутый узлом под самым кадыком, душит как петля, как наказание за то, что остался жив, — затяни потуже, потяни до хрипа. Аксельбант тянется от плеча к груди, и он связан им, привязан к приказам, прикован к командам — к ее имени тоже. Герб на фуражке: и Калеб снова оружие, снова конец чей-то жизни, не человек больше, он исполнение протоколов.
Калеб замирает перед дверью в свою квартиру — теперь в ней нет пустоты, теперь в его спальне она, теперь в спальне голос, отстраненный и сердитый, холодный, она бесится: костюм полковника крадет Калеба, и с каждой застегнутой пуговицей ее взгляд становится злее. Калеб заходит в квартиру, идет в спальню и с каждым вздохом чувствует, как густеет тоска. «Привет, мелкая», — слова встают рыбьей костью в горле, он сглатывает, чтобы боль прошла. Она сидит на кровати, поднимает большие глаза.
— Я слышала. Комендантский час, да?
— Ничего страшного, — Калеб снимает перчатки, сжимает в руке. — Просто зачистки. Но следует остаться дома.
В перчатках — запрет. Не касаться, не трогать, не мечтать даже. В границах рубашки — рычащая ревность к каждому, кто хотя бы думал произнести ее имя с нежностью. Швы сдерживают ярость, узел галстука — слова, которые должны умереть в трахее, не поднявшись до кадыка. Аксельбант скрепляет то, что грозит распасться, когда она смотрит и видит в нем незнакомца.
Под кителем — он.
Он поправляет ремень, выпрямляется, галстук душит, тень от фуражки падает на глаза, и она вжимает голову в плечи. Тишина висит между ними, как провода после обрыва; те, что раньше искрили, шипели, пульсировали, передавали прикосновения, взгляды, слова — теперь просто жилы без тока, оплавленные и пустые. Кобура давит тяжестью на бедро, и Калебу кажется, что он весь стянут ремнями до онемения, что он просто фигура в черном, тень; а она живая, у нее большие глаза и волосы шелковые, у нее косточка на запястье, ямочки на щеках, созвездие родинок на плече.
У нее на сегодня планы — и Калеб ухмыляется, жестоко, зло, и она попытается сбежать, потому что живая, упрямая и безрассудная.
У Калеба тоже планы — и она улыбается невинно, желая запутать, и он не отпустит, потому что безжизненный, со сломанной волей, с холодным рассудком.
Больше не отпустит, обвяжет шнурком лодыжку, обмотает шнурком кулак и потянет, удерживая.
Она переболела, позволила Калебу отмереть и начала жить; он смотрел, как она забывала его, и срастался с ней.
Калеб слушал голосовые на перехваченных записях ретранслятора связи. Одиннадцать секунд. Она смеялась, и у Калеба дрожали пальцы. Этого хватило, чтобы остаться живым еще на сутки. Калеб вслушивался в тишину и искал себя в паузах: когда сдерживает дыхание и когда вздыхает, когда звенит цепочка медальона с яблоком, когда кусает задумчиво губы.
Калеб перенастроил систему безопасности района, и фонари на ее улице включались на 0,7 секунды раньше — чтобы она и шага не сделала в темноте.
Калеб знал, когда она выключает свет. Окно гасло в 23:50. Если позже — он не спал. Поздний свет мог означать бессонницу. Мужчину. Воспоминание. Любое могло убить — Калеб смотрел на горящий квадратик в камере наблюдения и шептал: «Погаси. Засни. Приди ко мне хотя бы во сне».
Однажды свет горел всю ночь.
Она молчит. В комнате тихо, как после сигнала тревоги, когда даже молиться поздно, она скрещивает руки, смотрит с вызовом, и взгляд обнажает.
— Ты не даешь мне дышать, — говорит наконец.
Ответ «Но без тебя задыхаюсь я» путается в узлах галстука и остается в петле. Делает шаг вперед, и тень в фуражке ползет по стене, она поднимает глаза, цепляется взглядом за аксельбант, за пуговицы на рукавах, за перчатки в руке, за ремень кобуры, стягивающий талию, смотрит на форму как на клетку и вопрос слетает губ со вздохом.
— Где ты? Тот, с кем я смеялась?
Тень ложится на красивое лицо, и она готова расплакаться, она поджимает губы и отводит взгляд, она боится тени, которой стал Калеб, но он готов спрятать ее в тени, чтобы она никогда не увидела солнца, не целовала лучики; чтобы она никогда не сгорела, не обожглась.
— Здесь, — перчатки падают на ковер, он садится перед ней на корточки, касается кончиками пальцев коленей, смотрит в глаза, и она смотрит в сторону. Калеб берет узкую ручку в свою, тянет ладонью к сердцу, чтобы она сама дотронулась — хоть к краю ремня, к пуговице, к аксельбанту. — Я здесь.
Калеб ведет дрожащую ладошку к себе, и она смотрит в пол, вздрагивает, задев тонкой косточкой фаланги пуговицу кителя, острые ноготки легко поддевают плотную ткань, и Калеб вздыхает свободнее. Следом — ремень кобуры, Калеб ведет руку к пряжке, щелчок глухой, как выстрел в грудь. Он ведет ладошку к груди, под китель, чтобы прижалась к ребрам, за которыми сердце стучит ее именем. Но ладонь тянется к горлу, глаза упираются в дергающийся кадык, пальцы зло и уверенно тянут петлю, вырывая с мясом, освобождая дыхание и накопившиеся за стопом узлов слова; он выдыхает «Прошу, не надо», и галстук падает на пол змейкой, узкие ладони уже скользят по круглым плечам, сбрасывая китель до локтей.
— Нет, — она выдыхает, падает на колени рядом, и горькое «Нет» капает в горло, тонет в крови, — тебя здесь нет, — говорит и продолжает искать, дрожащими пальцами мучает пуговицы, быстро, неаккуратно, мешает воротник, спешка, свои же руки. Калеб дышит коротко, и она рвет рубашку, ковер ловит пуговицы, Калеб стаскивает китель вместе с белыми рваными тряпками, не знает, куда деть руки, и она вдруг целует его, влажно, широко, неровно, стукаясь лбом о козырек, фуражка слетает следом, Калеб едва не падает под напором, и руки находят место на девичьей пояснице. Она толкается языком в зубы, и он отвечает грубо и голодно, кусает губы, подбородок, она скользит губами по линии челюсти, к шее, его руки сжимают волосы на затылке, ее пальцы сжимают пряжку, тянут ремень из шлевок, она утыкается мокрой от слез щекой в горячую кожу, целует ключицы, «Где ты?» жжет шею.
Калеб толкает ее к дивану, и она падает на край лопатками, выдох взлетает с губ, открытая и красивая — и в висках звенит, — жадный взгляд ползет по излому горла, по тонкой кости ключицы, по впалому животу и косточкам таза под невесомой юбкой, по худым коленям, изящным икрам. Ступня упирается в мужское плечо, находит опору в секущихся мышцах, его губы касаются щиколотки, рот скользит по икре до коленки, зубы тянутся к венке на бледном бедре, чтобы оставить след, чтобы стон отзывался именем «Калеб». Калеб целует живот, юбка касается лба, он целует косточки таза под бельем, отводит пальцами ластовицу в сторону, раздвигает языком влажные губы, касается напряженным кончиком между, оттягивает кожу наверх, лижет клитор самым кончиком, медленно, широко и развязно, целует, втягивая, двигается снизу и вверх, закрывает глаза и вторит стонам. Она извивается как змея, упирается запрокинутой головой в диван, запускает пальцы в волосы на затылке, притягивает ближе, глубже, боже мой, Калеб, боже, срывается в дрожь. Он выпрямляется резко, щеки блестят от слюны и смазки, подползает, пальцы сжимают бедра, подтягивает к себе.
Длинные волосы разметались, она поднимается чуть на кончиках пальцев, тонкие руки сжимают грудь, лицо красное от стыда — потому что она знает, что он знает, и он входит легко, слишком легко, и свет горел всю ночь, и она тогда не пришла во сне; не впервые стон, не впервые горячий выдох, глухой, как мрак; и он бежит в затылок по позвоночнику, перескакивает позвонки, отзывается болью в пальцах и пеленой в глазах. Калеб хочет накрыться кителем, как гроб накрывают крышкой, нырнуть в петлю; ее глаза влажные и большие, слеза катится по виску, и он наклоняется, чтобы исчезнуть под кожей, заблудиться меж синих вен, он шепчет в шею: «Я здесь, здесь», на язык попадает пот, зубы сжимают мочку, толчки рваные и глубокие, ногти забрались в плечи, дыхание греет, жжет; и она кричит, хнычет в шею, он сжимает волосы на затылке, заставляет откинуть голову, целует, целует много, жарко и широко. Двигает быстрее бедрами, отдаляется, почти выходит, чувствует, головку щекочет воздух, и снова тьма забирает разум, забирается под веки током, заставляет дрожать ресницы, заставляет упасть без сил, уперевшись лбом в острое плечико, уперевшись локтями в диван; тонкие пальчики щекочут ребра, скользят по зубчатым мышцам.
В комнате — тьма, и исчезли стены, исчезли крики, шлепки и стоны; остались вздохи, остался стук сердца о клетку ребер. Темнота заползает в зрачки, ямочки от зубов, синяки от рук, трещинки на губах, и Калеб сползает на пол, опускается на колени, поправляет брюки. Трепет спадает с бедер, с пальцев, с ресниц, тело пустое, громкое, его ломит и выворачивает, он тянется за сброшенным кителем, но вдруг остается сидеть как есть, опустив руки ладонями кверху. Она садится тоже, медленно и с трудом, всхлипывает, вытирает слезы и тушь, вздрагивает, тянет мятую юбку, прикрывая колени, влажная ткань липнет к коже, она прикрывает грудь пальцами, ладонями, локтями; и жалость смешивается с виной.
— Где я? — Калеб спрашивает растерянно, ухмыляется мыслям. Калеб — в приказах, тяжелом кителе, в петле галстука, тянущей горло; Калеб — пистолет в кобуре, тень фуражки, команда на смерть. — Главное — я не в списке погибших.
— Нет, Калеб, — она открывается вдруг, садится напротив, заглядывает в глаза, берет мужскую ладонь в свою, тянет к себе и кладет под грудь. Сердце ломится в пальцы, и Калеб едва не отдернул руку. Она удержала, зажмурилась, ткнулась губами в уголок рта, продолжила шепотом:
— Ты — здесь.
📌 ОСТАВИТЬ ОТЗЫВ НА ФИКБУК (С VPN)
📌 ЧИТАТЬ ДРУГИЕ РАБОТЫ ПО LADS