«От первого удара.»

Город выдыхал недельное напряжение густым, переливающимся неоновым паром. Офисы, цеха, учебные аудитории опустели, выплеснув свои человеческие реки в главные артерии ночной жизни. Все спешили отдохнуть, забыться, перезагрузиться. Для кого-то это означало теплый свет семейного ужина, для других — тихие посиделки с друзьями. Но для многих магнитным полюсом свободы были клубы. Эти современные храмы забвения, где ритуал состоял из оглушающего бита, алкогольных возлияний, тел, сливающихся в танце, и сладковато-горького дыма, плывущего над ложами кальянов. А еще — резких, химических запахов, что витали в темных углах и туалетных кабинках, предлагая самый короткий и опасный побег от реальности.

В самом престижном из таких мест, «Элизиуме», где отбор на входе был строже, чем в иные банки, царил свой, отточенный до блеска хаос. И здесь, в секционном ложе на втором этаже, с которого открывалась панорама на танцпол, как на подвластные владения, восседал Хван Хёнджин.

Он был альфой в самом примитивном и совершенном смысле этого слова. Высокий, с телом, отлитым в граните и напряженной стали, он казался монументом самому себе. Густые темные волосы, собранные в небрежный, но идеальный узел, открывали лицо с резкими, почти скульптурными чертами. Но главным оружием был его взгляд — пронзительный, холодный, лишенный всякой мимолетной теплоты. Он сканировал зал, как радар, оценивая, классифицируя, отмечая слабости. Его голос, низкий и бархатистый, никогда не повышался. В нем звучала абсолютная, непоколебимая уверенность, рожденная не из бравады, а из знания: его слово здесь — закон.

Хван Хёнджин был главой империи, чьи корни уходили глубоко в финансовые и теневые структуры города. Но даже на такой вершине у него были свои, почти эстетские слабости. Алкоголь, например. Он презирал дешевый алкоголь. Его жажда требовала сложного, выдержанного, искусного. Он медленно потягивал 30-летний односолодовый виски, ценой в чью-то месячную зарплату за бокал. Напиток не согревал, а обжигал — долгим, бархатным пламенем, которое спускалось по горлу, оставляя послевкусие дыма, дуба и несгибаемой силы. Это был вкус власти.

И еще одно его развлечение — омеги. Но не любые. Его привлекали те, что уже смирились со своей ролью украшения этой ночи, с налетом наигранной невинности и легкого поведения, проступающим сквозь густой слой макияжа. Их было приятно наблюдать, а потом — пригласить в укромный уголок. Мраморные стены служебных туалетов «Элизиума» не раз становились свидетелями его быстрых, лишенных сантиментов побед. Иногда, если игрушка заинтересовывала его чуть больше обычного, всё продолжалось в номере отеля на верхних этажах. Постоянного партнера у него не было. Мысль о «суженой» или «суженом» вызывала у него лишь скептическую усмешку. Он не искал половинку. Он брал трофеи.

Внизу, в кипящем котле танцпола, был свой феникс.

Ли Феликс парил в толпе, будто состоял не из плоти, а из света и энергии. Его длинные волосы цвета жидкого золота и спелого меда поймали отблески стробоскопов и сверкали, как расплавленный металл. Но главным были глаза — большие, ясные, отражающие не наивность, а какую-то внутреннюю, непоколебимую радость и здоровую, непробиваемую любовь к себе. Он отплясывал с друзьями, смеялся, запрокинув голову, и выглядел как само воплощение беззаботного веселья.

Но это был обманчивый образ. Феликс был омегой, но он напрочь отвергал клише, навязанные ему природой и обществом. Он не был тем, кто бежит в постель к первому заявившему права альфе. Его характер был острым, как бритва, а самоуверенность — не броней, а частью натуры. Он не давал себя в обиду ни словом, ни делом. Ходили легенды, как однажды один слишком навязчивый альфа попытался надавить на него запахом доминантности, и Феликс, без лишних слов, отправил его носом в бокал с мохито. Резкий, принципиальный, он учился на третьем курсе по специальности «Дизайнер одежды» и приходил сюда по пятницам не искать покровителя, а просто взорвать накопившуюся учебную энергию. Ему нравилось выпивать — коктейли яркие, сладкие, с игривыми зонтиками, которые он потом коллекционировал. Он приходил за атмосферой, за музыкой, за свободой быть собой.

За бархатным неоновым занавесом, от которого слепило глаза, сверкало название «Элизиум». Воздух внутри был густым, словно сироп, — сплав дорогого парфюма, табачного дыма и человеческих желаний. Клуб гудел, как раскалённый улей, бит мощных басов отдавался в груди, а по бокалам в такт струился янтарный и рубиновый алкоголь.

Хёнджин сидел в углу, на диване, похожем на островок спокойствия в этом омуте звуков. В его длинных пальцах покачивался бокал с дорогим красным вином, тёмным, как сама ночь за стенами клуба. Его взгляд, холодный и непроницаемый, скользил по залу, наблюдая за всеобщим разгулом, но не участвуя в нём. Рядом, на мраморном столике, стояла массивная пепельница, а в ней тлела сигарета, выпуская в воздух густую, едкую спираль дыма. Хёнджин медленно взял её, глубоко затянулся. Ему нравился этот ритуал — острый вкус табака на языке, чувственное тепло, растекающееся по лёгким, и момент задержки, когда весь мир будто сжимался до этой одной точки. И наконец — медленный выдох, выпускающий в пространство призрачное облако. Чертовски приятное, почти медитативное чувство контроля.

И вдруг его взгляд, блуждавший по толпе, наткнулся на точку притяжения и застыл.

У барной стойки, залитый мигающими отблесками софитов, стоял он. Феликс. Лицо омеги было оживлённым, глаза сверкали озорными искорками. Он что-то рассказывал, звонко смеясь над собственными шутками, задиристо поддразнивая друзей и тут же отбиваясь от их колких комментариев. В его руке покоился бокал с виски, лёд позванивал о стекло, вторя ритму его смеха. Он был живым олицетворением той самой энергии, от которой Хёнджин держался в стороне, и оттого — невероятно манящим.

Что-то внутри альфа сдвинулось с мёртвой точки, щёлкнуло, как замок. Спокойствие мгновенно испарилось, сменившись жгучим, почти хищным интересом. Не говоря ни слова, Хёнджин поставил бокал на столик и поднялся. Его движение через танцпол было подобно разрезанию воды — толпа бессознательно расступалась перед его уверенной, неспешной походкой.

Он подошёл сзади, и прежде чем Феликс успел что-либо понять, ладонь Хёнджина легко, почти небрежно шлёпнула его по упругим ягодицам.

Феликс вздрогнул, ахнул от возмущения и резко развернулся, грохнув бокал о стойку. Его глаза, ещё секунду назад сиявшие смехом, теперь пылали холодным огнём.

— Ты совсем охренел?! — вырвалось у него, и слова ещё висели в воздухе, когда его кулак со всей силы обрушился на лицо наглеца, приземлившись точно под скулу.

Боль, острая и ослепительная, вспыхнула в глазах Хёнджина. Он отшатнулся, ошеломлённый не столько силой удара, сколько его молниеносной, бесстрашной дерзостью. Но мозг не успел обработать шок — в следующее мгновение в пах впилась сокрушительная тяжесть. Воздух с силой вырвался из лёгких, мир поплыл, и Хёнджин, судорожно хватая ртом разреженную атмосферу клуба, инстинктивно согнулся.

Через туман боли и нехватки кислорода он поднял взгляд. Перед ним стоял этот разъярённый, прекрасный омега, дышащий часто и прерывисто. И вместо ярости, вместо желания дать сдачи, в груди Хёнджина случилось нечто необъяснимое. Там, где должно было быть лишь унижение, вспыхнула искра — острая, живая, обжигающая.

— Куколка, а ты бойкая… — хрипло выдохнул он, и в этих словах звучало не сарказм, а неподдельное, почти восхищённое удивление.

Феликс в ответ лишь фыркнул, свысока, с нескрываемым презрением. Но этого взгляда, этого огненного, полного жизни выражения хватило, чтобы та самая искра в сердце Хёнджина разгорелась в настоящий пожар. Это личико с капризно поджатыми губами и блестящими глазами врезалось в память навсегда, а странное, новое чувство родилось не с первого взгляда, а именно с этого первого, сокрушительного удара.

С презрительным вздохом Феликс развернулся на каблуках и зашагал прочь, растворяясь в толпе, а затем и в ночи за дверьми «Элизиума». Настроение было безнадёжно испорчено, сердце бешено колотилось от адреналина. Но уже на холодном тротуаре, сделав глоток свежего воздуха, он вдруг почувствовал в груди странное, смутное тепло, будто внутри остался отблеск того самого вызывающего взгляда.

Так и вспыхнуло между ними это — с первой драки, с первого взгляда, полного ненависти и чего-то ещё, чего они тогда понять не могли.

С тех пор пролетел целый год. Целый год, наполненный спорами, которые всегда заканчивались смехом, примирениями, которые были жарче любой ссоры, и тихими вечерами, когда не нужно было ничего говорить. Теперь, вспоминая ту ночь, они всегда смеются. Феликс корчит гримасу, представляя, как врезал будущему мужу, а Хёнджин нежно трогает едва заметный шрам под глазом — свою самую необычную «помолвку».

То тепло в груди, которое они почувствовали тогда, разрослось в огромное, всепоглощающее чувство. Свадьба уже не за горами, а впереди — планы, мечты и целая жизнь. И они безмерно благодарны судьбе — не только за то, как всё сложилось, но и за тот самый пьянящий вечер, когда всё началось с дерзкой выходки, боли и одной-единственной искры, которая осветила для них всё.

КОНЕЦ.