Остаться собой - 2
Татьяна, когда приезжала торговать, закидывала свои баулы к Наташиной маме, Юлии, в сарай, благо у Юли был свой дом на окраине города. Татьяна возилась с Наташкой, пока Юля собирала на стол, а потом оставалась ночевать и жила до тех пор, пока не надо было уезжать. Таня была хорошая, она привозила Натке леденцы, но она не мама… Ну как так играть?..
Валька, высунувшись из своей комнаты, увидела стоящую перед дверью мать с раскладушкой в руках.
— Валя, у меня нет сил сейчас что–то объяснять. Просто пусть Наташа спит у тебя, так надо. В школе про нее не болтай. Если кто спросит, скажи, что мать нагуляла на стороне, а теперь решила забрать, воспитывать, поняла? Чем меньше Натка будет на виду, те лучше.
Девчонка скривилась.
— Мама, это же фу! Что значит «нагуляла»? Мам, стыдоба какая, и я должна про это рассказывать?! Да не в жизни! И не будет эта… Эта спать в моей комнате!
Валентина хотела перегородить матери дорогу, но та легко оттолкнула дочь, зашла в комнату, щелкнула выключателем. Люстра осветила бардак – разбросанные вещи, книжки прямо на полу. На них – чашка с компотом, подоконник завален рисунками, школьная сумка валяется под столом, ее даже не раскрывали.
— Убрать в течение пяти минут, — спокойно сказала Таня. — Вернусь – проверю.
Она отодвинула ногой кучу каких–то вещей, поставила раскладушку, постелила бельё и ушла.
Валька знала, что мать проверять не придёт. Сейчас она примет душ и уснет, свернувшись калачиком на тахте. Сон всегда приходил к матери быстро, точно выстрелом ей укладывали, спала Татьяна крепко, без снов, а вставала рано, гремела на кухне посудой, готовила еду дней на пять и уезжала…
Можно было не прибирать, так и оставить всё, словно Мамай промчался по комнате, но Валя всё же чуть–чуть поковырялась в куче вещей, даже самой стало приятно, потом постояла, уперев руки в боки, и передвинула раскладушку в другой угол.
— Ну как можно–то на сквозняке ставить, а? Ну никакого соображения! — бурчала она. — И вообще! Маленьким нельзя на раскладушках, кости–то какие еще?! Я лучше лягу… Как в походе…
Эта идея Валентине очень понравилась, она кивнула самой себе, перестелила всё на новый лад и пошла ужинать. Интересно же поглядеть на диковинную гостью!..
Наташа уже сидела за столом, ковыряла вилкой котлету. Когда Валя села напротив, девочка испуганно выпрямилась, напряглась.
— Ешь, ешь, не отвлекайся, — прошептала баба Маша. — Это Валя, теперь за сестру тебе будет…
— А почему она лысая? — помолчав, спросила Валя. Вопрос причёски волновал ее сейчас довольно остро, потому что Мишка из параллельного сказал, что Валентине категорически не идут косы.
Мария Тимофеевна поставила перед девочками по чашке с кефиром, пододвинула тарелку с печеньями.
— Волосики будем новые отращивать, правда, Наташа?
Девочка кивнула.
— Ба, она что, вшивая что ли была? Она уличная? — Валя на всякий случай отодвинулась подальше.
— Какая разница! Она ребенок, ей надо помогать и любить, Валька! Уже все хорошо, мы девочку нашу помыли. И ничего тут такого нет! У твоей мамы в восемь лет тоже были вошки. Из школы принесла. Вывели. Со всеми бывает!
Чем больше Мария Тимофеевна рассматривала Наташу, тем больше она ей нравилась – какая–то беззащитная, сразу хочется оберегать, ест осторожно, не аккуратно в смысле воспитанности, а просто боится запачкать красивую скатерть, вилкой пользоваться не умеет, но старательно копирует то, как это делает Валя. Не чавкает и никаких других звуков не производит… Смотрит несмело, нет в ее взгляде затравленности или, наоборот, нахальства. А просто робость и наивная вера в то, что баба Маша и Валя её не обидят… Хорошая девочка… Только вот так не делается – взял, да и привел ребенка домой, и пусть живёт… Если какая с родителями беда, есть родственники, службы всякие… А то еще, чего доброго, скажут, украли Наталью!..
Мария Тимофеевна, оставив девочек допивать кефир, пошла к Тане, села рядышком с ней на тахту, вздохнула и, погладив сонную дочку по голове, тихо попросила:
— Танюш, ну хотя бы в двух словах объясни, что происходит, а?
Татьяна, не открывая глаз, схватила мамину руку и прижала ее ко лбу, замерла так, блаженно вздохнув. От матери пахло духами, всегда одними и теми же, сколько Таня себя помнит… И мамина рука всегда одна и та же, ласковая, мягкая. Вот так бы лечь, обнять её и ни о чём не думать… Татьяна зажмурилась, потом ответила:
— Это дочка Юльки Смолиной. Помнишь её? Вместе учились в школе… Нет? Она тогда с родителями уехала после восьмого класса… Жизнь нас свела случайно, у Юли дочка, муж –алкаш, дом свой, халупа халупой, но зато сарай есть… Юля тоже без работы осталась, по моей схеме пошла, в торговле устроилась… — Таня усмехнулась. — Мы вместе с ней иногда торговали… Я у них ночевала, когда надо было… А вот теперь Юли нет. Совсем нет, понимаешь?! Я пришла к ней, он, муж, стоит… А она… Она лежала на полу, а у него в руках ружьё… Мама, я никогда этого не забуду! Я Наташку схватила и убежала… Её нельзя отдавать ему, понимаешь, мама? Он и ее, как Юлю…
Таня плакала, тихо, почти что без слез, чтобы не напугать мать, а еще потому, что слезы закончились лет десять назад, когда стало понятно, что муж к Тане не вернется, алименты платить не будет, а работы нет вот уже который месяц. Вернее, она была, но платить за нее никто не собирался. Кризис… А ведь Татьяна была уважаемым человеком, инженером–метрологом, сидела раньше в конструкторском бюро, работала. А потом всё потеряла. Сначала просто не платили, потом объявили о сокращении. А Валю надо кормить, маминой пенсии на всех не хватало, да и не привыкла Танька на чьей–то шее сидеть. Работала с шестнадцати лет, не гнушалась и подъезды убирать, и туалеты мыть, лишь бы копейка капала, копилась, превращалась в заветный рубль… Муж ушел к другой, даже не объяснив, что с Таней не так. Она не зависела от него, украшений и театров не клянчила, дома всегда чисто, еда есть, Валя тоже отцу не докучала, Татьяна ее рядом с собой держала. Что оказалось не так, в чем Танька оплошала, не знала и Мария Тимофеевна, что жила с ними вместе, в Валюшиной комнате. Может, и в ней было всё дело, но куда ж деваться, если других квартира нет, да и тещей Мария Тимофеевна была тихой, покладистой... Став «брошенкой», Таня озлобилась, волчицей на всех смотрела, логово своё берегла, чужих туда не пускала. Кто–то предложил Тане торговать вещами – одеждой, сшитой в подпольных цехах, а потом выходящей на прилавок с косо пришитыми бирками и в тонкой, шуршащей упаковке. Сначала Таня просто стояла на «точке», молчала и ждала, когда придут покупатели, потом приловчилась, стала зазывать, разложить товар умела по–особенному, чтобы красочные картинки и цветастые орнаменты привлекали прохожих. Дело пошло на лад, Тане стали доверять, она теперь сама принимала товар и ехала с ним на машине к рынкам, где договорится хозяин о месте, или разворачивала торговлю у станций и автобусных остановок.
С Юлей она встретилась в Орликово. Там одно время устраивали воскресные ярмарки, место стоило дешево, народу набегало много – торгуй в своё удовольствие.
Юля тоже была там. Она продавала недорогую, под золото и серебро, бижутерию.
Пригляделись друг к другу, потом бросились обниматься, как будто на необитаемом острове вдруг встретили родную душу.
— Юлька! Ну надо же! Ты тут как оказалась–то?! — Татьяна, улыбаясь покупателям, внимательно разглядывала подругу.
Сутулая, какая–то вся потускневшая. Раньше–то мальчики с нее глаз не сводили, а теперь…
— Ну, жить надо, дочка у меня, надо кормить. Вот, красоту продаю.
— Дочка? И у меня дочка! — радостно ответила Татьяна. — Валькой зовут. Уже в средней школе учится.
— Не, моя маленькая, пять лет всего.
— Ты замужем? — поинтересовалась Татьяна.
— Не расписаны мы. Да ладно, не о том говорим! Ты что, где, как?
— Я? — Таня пожала плечами. — Я всё там же, с мамой живем и с Валюшкой. Никита ушел, не знаю, где теперь и что делает. КБ наше развалилось, нас всех на улицу. Ну вот и пристроилась я тряпки с прилавка продавать. Хорошо хоть, Никита машину оставил нам, с барского, так сказать, плеча.
— Да… Что ж за время–то такое?! У всех жизнь наперекосяк, у всех беда… Когда ж наладится–то всё?! — Юля потерла лицо руками, потом вскинула голову, улыбнулась смело, беззаботно. — А ничего! Ничего, Танька! Выплывем, всё будет хорошо! Ну, видишь, радость какая, ты теперь со мной, вечером к нам поедем, накормлю тебя, переночуешь. Сашка, муж, сказал, уехать ему надо, и хорошо!.. Женщина! Женщина, берите, сережки вам очень идут! А к ним еще и колечко есть, очень изящное! — Юля уже сыпала комплиментами, завлекая покупательницу. Та помялась, помялась, да и купила украшения. — Носите с удовольствием, дорогая! Приходите еще!
Тогда Юле и Тане повезло. В Орликово был какой–то научно–исследовательский институт, то ли напитков, то ли еще чего. Туда как раз делегация приехала из Москвы, вечером люди слонялись по рыночку, а Таня тут как тут – кофточки и брючки у нее были загляденье, а к ним надо еще и украшение! А как же без украшения?! И цена в три раза меньше, чем у других продавцов!
Вечером, сидя за столом и хрумкая квашеной капустой, Юля и Таня хохотали, вспоминая, как уговаривали клиентов, сыпали приятными словами, а потом, подмигивая друг другу, клали себе в сумки вырученные деньги. Часть выручки, конечно, они отдадут хозяевам, но что–то и им самим перепадёт, хорошо будет! На коленках у Юли сидела тихая Наташа, гундосила какие–то стишки, потом стала возиться с кошкой на полу.
— Саша твой как? Хороший? — спросила Таня, когда уже мыли посуду.
— Ну… Он был мастером, на хорошем счету, а когда завод их закрылся, оказался на улице, очень расстроился и… В общем, пьет он. Но нас с Наташкой любит, ты не думай!
— Бьёт? — не глядя на подругу, уточнила Татьяна.
— Да ну брось! Это всё ерунда! — отмахнулась Юля. — Ну, бывает… Мужик, кровь горячая…
— Уезжай, Юлька! Хочешь, к нам поедем, а? Справимся, чай, не безрукие! — накинулась Татьяна на подругу, решив, что Юлю надо спасать. — О себе не думаешь, растяпа, так о ребенке позаботься!
— Таня, ты ничего не понимаешь, не знаешь, и не надо лезть! Ты себе навоображала, остынь!.. Ну бьет, и что? Зато он хоть есть! — Юля осеклась, поняв, что такие слова слышать Тане неприятно.
— Глупо, Юля, — покачала Татьяна головой. — Лишь бы кто, только бы не одной, так? А Наталья потом себе тоже такого выберет, будет всю жизнь мучиться, потому что по–другому не умеет, не знает, как по–другому бывает. Неужели любишь?!
— Люблю. Ты может быть, своего мужа легко забыла, а я вот так не могу. Я за своё счастье держаться хочу! Он ведь хороший, Сашка, просто тяжело ему!..
— Да, а тебе легко… Ладно, Юляш, пора мне. Натка, до скорого!
Девочка кивнула новой знакомой, потом наблюдала, как та выезжает на своей старенькой машине со двора…
А в тот злополучный день Юля так и не пришла на ярмарку. Татьяна спрашивала знакомых, но никто не знал, куда она подевалась.
— Ну… — протянула соседка Татьяны по лотку, Ленка, что торговала носовыми платками, носками и шарфиками. — Она позавчера приходила, ушла рано, до вечера даже не достояла, а уж потом не появлялась. Платки, хлопок, чистый хлопок! Покупайте! — заголосила Елена, отвернувшись.
Таня решила заглянуть к подруге вечером. Пораньше закруглилась, покидала мешки в багажник и рванула со стоянки по трассе к Юлиному дому.
Войдя в распахнутую калитку, Таня медленно прошла по тропинке к дому. Дверь на крыльце закрыта, постучалась – никто не открывает.
Приникла с стеклу, через чуть отодвинутую шторку увидела всё – и лежащую на полу Юльку, и стоящего над ней мужчину, видимо, мужа, с ружьем в руке...
В сарае билась о дверь Натка. Она завизжала, разглядев в щелку тётю Таню, стала пищать и стучать кулачками о доски.
Танька ринулась к двери, сбила замок лопатой, вытащила девочку и прижала к себе. Надо к Юле! Надо ей помочь! Но мужчина уже выходил на крыльцо, он так смотрел на Татьяну, что становилось дурно от страха. Женщина, всхлипнув, схватила ребенка и, сунув его в машину, прыгнула за руль, дала по газам и уехала. Мужчина что–то закричал, выстрелил, промахнулся… Таня опомнилась только минут через двадцать, на пустой трассе…
И тогда нахлынуло – вина за то, что не помогла Юльке, что не приехала вовремя, мысли, что могло бы быть с Наташей, не услышь она девчонку, и страх… Страх того, что Саша найдет их, и тогда несдобровать…Татьяна, пока ехали домой, нашла телефонную будку, набрала «02», сообщила о том, что видела, представляться не стала, бросила трубку…
… Мария Тимофеевна легла поздно. Убрав на кухне и уложив девочек, она долго еще сидела в темноте, вспоминая, как Таня ребенком постоянно притаскивала в дом котят и щенков, однажды приволокла в капюшоне подбитую ворону, сама выхаживала, сама кормила. Жалела всех… Но то были животные, они и так никому не нужны, а люди – другое дело, с ними так нельзя… Они всегда чьи–то… Чья же эта Наташа? Тане виднее, наверное… А всё же хорошо, что Наташенька приехала… Как–то интереснее стало, а то Валька с бабушкой разговаривает редко, пропадает где–то, не слушается…
… Валя, лежа на раскладушке, слушала, как дышит во сне Наталья, как что–то бормочет. Это было необычно – быть в комнате не одной. Раньше с Валей спала бабушка, но это было совсем по–другому. Мария Тимофеевна тяжело дышала, кашляла, ворочалась, а Натка спала тихонько, легко, воздушно… Валя никому никогда не говорила, но до смерти боялась темноты. Она всегда боялась ночью встать, пойти, например, в туалет, терпела до утра… А с Наташей не страшно совсем! Хорошо, что эта лысенькая девочка тут появилась…
Утром Татьяна проснулась рано, осторожно встала и только тут заметила рядом с собой под одеялом Наташу. Та, вытянувшись в струнку, спала, уткнувшись в стену лбом.
— Ночью пришла, — извиняющимся тоном прошептала Мария Тимофеевна. — Я ей говорила, чтобы со мной легла, но она даже не слушала, к тебе юркнула, и всё.
— Ладно, ничего. Уеду, ты уж приглядывай за ней, ладно?
Мария Тимофеевна кивнула…
После обеда Татьяна села в машину и укатила по делам. На кухонном столе она оставила деньги и пакет с вещами для Наташи.
Девочка уже немного освоилась в квартире. Стесняясь своей стриженой головки, она нацепила Валину кепку и сидела у окошка, глядя на улицу.
— Детка, отойди, не надо, продует же! — тянула ее за руку Мария Тимофеевна, но Наталья упиралась.
— Нет, пусти, баба Маша! Я маму жду, мама приедет, а я ей из окошка помашу!
Мария Тимофеевна, всплеснув руками, только качала головой. Какая уж тут теперь мама…
— Ты что! А ну–ка отдай! — влетевшая в квартиру Валька кинулась к девочке, сорвала с ее головы кепку, хотела отругать, чтобы не брала чужого, но осеклась, видя, как Наташа стыдливо прикрывает лысую голову рукой.
— Я только пока не отрастут… — оправдывалась Натка.
— Ладно, носи, дарю! — смилостивилась Валентина. — Горе ты наше!
А «горе» между тем пробиралось на кухню и сидело тихонько, наблюдая, как Мария Тимофеевна готовит обед, как орудует ножом, кромсая капусту или чистит большую, ровненькую морковку.
— Кусочек! Дай малюююсенький кусочек, а? — подходила Ната то и дело к столу и протягивала руку.
— Ну, попрошайка! Ну сколько же в тебя влезает! — смеялась баба Маша и клала в ладошку угощение.
— Спасибо, баба Маша, — девочка кивала и улыбалась.