Осколки счастья

Я смотрю на её лицо и до сих пор не верю своим глазам. Та же родинка под левым глазом, тот же изгиб губ, когда она спит. Те же пухленькие щёчки, которые я тысячу раз целовал по утрам, пока Т/И ворчала, что я мешаю ей спать.

Но это не она. Это Союн. Наша дочь.

Мои пальцы дрожат, когда я поправляю крошечное одеяльце, сползшее за ночь. Она такая маленькая. Такая хрупкая, что я лишний раз боюсь к ней прикасаться. Вдруг я ей наврежу? Вдруг возьму не так, как надо, вдруг сделаю что-то не так? Я ведь уже сломал всё, что мог. 

В нашей квартире теперь тихо. Слишком тихо. Раньше здесь всегда звучал её голос, Т/И напевала что-то, готовя ужин. Спорила со мной о том, какого цвета должны быть шторы в детской, какие игрушки лучше купить Союн. Мы строили планы, как мы поедем все вместе в свой первый отпуск на море, когда Союн немного подрастёт. Как будем загорать на пляже, строить песочные замки и обязательно устроим самую красивую фотосессию на фоне заката. Только мы и наша крошка. 

Мы были счастливы, и тогда даже не подозревали, ничего этого у нас не будет. Никогда. 

Прошло уже несколько месяцев с того злополучного дня, а я до сих пор помню всё, как будто это случилось вчера. Мы ехали забирать из магазина коляску, Т/И листала что-то в телефоне и смеялась своим звонкоголосым смехом. Я отвлёкся на секунду, чтобы взглянуть на её счастливое лицо. 

Всего на одну чёртову секунду.

Я не увидел приближающуюся машину вовремя. Не знаю, что произошло дальше. Помню только удар, сильный, страшный, и стекло, летящее в лицо. Дальше — темнота, а потом больница, белые стены, запах антисептика. И голос врача, который говорит что-то про «внутреннее кровотечение», про «кесарево сечение», про то, что они пытались, сделали всё, что было в их силах, но…

— Мы спасли ребёнка. Девочка здорова. А ваша жена… господин Мин, нам очень жаль. Примите наши искренние соболезнования. 

Я не плакал. Я просто смотрел в одну точку на стене и думал: это сон. Сейчас я проснусь, и Т/И будет спать рядом, положив мою руку себе на живот, чтобы я чувствовал, как наша дочь пинается. Сейчас она откроет глаза, зевнёт и скажет: «Юнги, ты опять храпел», толкнёт меня в бок, и мы вместе будем с этого смеяться. А потом пойдём на кухню, и я приготовлю ей её любимые сендвичи с авокадо и сёмгой. 

Но она не просыпалась. Потому что её больше не было. Её тело уже остыло, когда меня пустили в морг. Я держал её за руку и ждал, что она сожмёт мои пальцы в ответ. Ждал минуту, две, десять.

Она не сжала.

Я помню, как закричал. Как медсёстры выталкивали меня в коридор, как кто-то вколол мне успокоительное. Как я отключился, думая, что, может быть, не проснусь. Что это был бы лучший вариант.

Но я проснулся.

И вот теперь сижу в пустой квартире, где всё ещё пахнет ею. Её вещи всё ещё лежат в нашем большом шкафу, плюшевый медведь, которого я подарил ей на день всех влюблённых, занимает большую часть нашей кровати. Прошло только три месяца, а кажется, что целая вечность.

Я смотрю на Союн. Она спит, поджав крошечные кулачки к лицу. Она даже сопит так же, как Т/И. 

Я не заслуживаю её.

Я убил её мать. Я был за рулём. Я отвлёкся от дороги. Я не затормозил. Я, я, я. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что лучше бы я лежал сейчас в могиле. Что Т/И была бы лучшим родителем для Союн. Она умела любить так, как я никогда не научусь. Она самый настоящий лучик, самый прекрасный и добрый человек в мире, а я просто сломанный, пустой человек, который не имеет права прикасаться к этому маленькому чуду.

Но потом Союн открывает глаза и смотрит на меня. И я в который раз ловлю себя на мысли, что у неё глаза моей Т/И. Тот же тёплый карий оттенок, то же выражение — будто она знает что-то, чего не знаю я. Она смотрит на меня, и я вижу в них её. Всю её. Всю любовь, которую мы успели построить и так быстро потеряли.

Она плачет. Я беру её на руки, боясь сделать больно. Она такая лёгкая, такая тёплая. Я прижимаю её к груди, и она вдруг замолкает. Просто лежит, слушая моё сердце. Сердце, которое до сих пор бьётся, которое не остановилось там, на той дороге.

— Прости меня, — шепчу я ей, и голос ломается. — Прости меня, Союн. Прости, что не уберёг твою маму. Прости, что ты никогда не узнаешь, какой невероятной она была. 

Слёзы текут по моим щекам, падают на её мягкие пушковые волосы. Я не плакал на похоронах, не плакал, когда подписывал свидетельство о смерти. Тогда мне казалось, что я выплакал все слёзы в больнице, в морге, рядом с её телом. 

Но сейчас я снова плачу перед этой крохой, которая весит меньше трёх килограммов. Перед ней — единственной причиной, по которой я всё ещё дышу.

— У тебя никого нет, кроме меня, — говорю я, и в горле стоит ком. — И у меня никого нет, кроме тебя.

Она что-то бормочет мне в ответ, машет ручкой, случайно касается моего подбородка. И это ощущение — такое крошечное, такое невесомое — вдруг разбивает во мне что-то последнее.

Т/И любила говорить, что дети чувствуют родителей, что Союн уже тогда знала, как сильно мы её ждали. Что она родится в любви и будет самой счастливой девочкой на свете. Я не могу заменить ей Т/И. Я не могу вернуть ей её маму. Но я могу попытаться быть достойным родителем. Ради неё. Ради той любви, которую мы с Т/И не успели прожить до конца.

Я целую Союн в лоб, и она снова засыпает, пригревшись у меня на руках. И в этом есть что-то неправильное и одновременно самое правильное в мире. Она должна быть на руках у Т/И. Но Т/И нет. И я — всё, что у неё есть.

— Я обещаю, папа сделает всё. Я буду жить. Для тебя, для неё. Я не знаю как, но я буду стараться. 

На стене висит снимок УЗИ в рамочке. Первый снимок Союн, который был сделан тогда, когда мы только о ней узнали. Т/И в тот день плакала от счастья, увидев на экране крошечный комочек с бьющимся сердцем.

Теперь это сердечко бьётся у меня на руках, и ради этого я должен встать. Должен научиться быть хорошим папой, должен разобраться, когда лучше вводить первый прикорм, должен выдерживать бессонные ночи, когда она будет плакать без причины. Должен быть её постоянной опорой и поддержкой, чтобы она всегда знала: папа никогда не бросит, он всё время будет рядом. 

Должен стать тем, кем она заслуживает.

Даже если внутри меня всё сгорело. Даже если каждое утро я буду просыпаться и на секунду забывать, что Т/И больше нет, а потом вспоминать — и разбиваться заново.

Я делаю это для Союн. И для неё, для моей Т/И. Потому что она любила меня. Потому что она хотела эту девочку и непременно сказала бы мне сейчас: «Ты справишься, Юнги. Ты сильнее, чем думаешь».

Я не верю в свои силы, но я верю в неё. А она всегда верила в меня.

Союн вздыхает во сне, и я смотрю на её лицо — точную копию лица женщины, которую любил, люблю и буду любить всегда.