Оштрафована за совесть
Наталья Ермолина семь лет возглавляла арт-пространство «Agriculture club» в Петрозаводске. В нем проводили лекции, тренинги, театральные постановки, встречи закрытого квир-сообщества и другие мероприятия. В начале войны она создала телеграм-канал «Остатки совести» и там высказывалась против войны. Это стало причиной возбуждения административного дела о дискредитации российской армии. О решении суда оштрафовать ее на 30 тысяч рублей Наталья узнала от своего адвоката уже заочно, так как успела покинуть страну до оглашения приговора.
Мы поговорили с ней о том, что она почувствовала 24 февраля, стоит ли людям в военное время ходить на выставки с концертами и почему люди так подвержены пропаганде.
— Не все наши читатели знают о вас. Расскажите немного о себе?
— Я бывший журналист. Семь лет назад меня уволили за пост в Фейсбуке. Пост был про пресс-секретаря губернатора, скорее юмористический, фельетон. Мне позвонили из правительства области и сказали: пост публичный, скорее удаляй. Я подумала, что если мне и дальше скажут все удалять, то лучше уволиться.
Уже тогда для меня был такой звоночек, что с профессией журналиста мне нужно завязать. Потому что в маленьком городе, если ты высказываешься смело, то становится все меньше мест, где ты можешь заниматься журналистикой.
В итоге я ушла из журналистики, перебралась в соцсети и стала писать все, что мне хочется писать. Но подумала, что надо свою жизнь переносить в офлайн, а так как у меня уже за это время сформировался большой круг общения, то поняла, что соцсети помогут что-то сделать в реальности. Пришла в голову идея создать какое-то место, куда могут приходить люди и объединяться. Я объединилась со Светой Кольчуриной, которая делала подобные культурные пространства в Перми, и мы в здании старого советского кинотеатра сделали место, которое стало всех притягивать.
Потом меня стали называть «социальным клеем», потому что я стала объединять сообщества и движения.
— Против вас было возбуждено дело о дискредитации армии РФ. Скажите, что стало причиной?
— В нашем арт-пространстве все время транслировали что-то оппозиционное, что-то независимое. У нас нет никаких учредителей, ни в каких органах государственной власти нет поддержки. Мы могли себе позволить относительную свободу, которую реализовывали в соцсетях. Конечно, к нам было пристальное внимание, и очень часто приходили на общественные и гражданские мероприятия полицейские и сотрудники центра Э. Часто пытались сорвать нам мероприятия, особенно во времена ковида, пересчитывали людей.
Когда началась «специальная военная операция», мы выпустили антивоенное обращение. И буквально через день мне стали поступать не угрозы, а дружеские пожелания удалить обращение. Один приятель мне сказал: «Меня просили передать, что если ты не удалишь то, что вы написали, то и клуб закроют, и тебя закроют». Мы с командой собрались и, взвесив все, решили удалить обращение и продолжать борьбу другим каким-то способом, чтобы не оказаться всем в тюрьме. Потому что поняли, что на свободе мы ценнее для общества. В России, и в Петрозаводске уменьшалось количество антивоенно настроенных людей, и мы решили, что им нужна будет поддержка. Поэтому удалили посты. А потом, когда вступили в силу законы о дискредитации армии РФ, я просто перестала писать в соцсетях. Хотя раньше очень часто писала, изобретала новые повороты, использовала эзопов язык.
Я полностью ушла из «ВКонтакте» и завела свой канал в Телеграме «Остатки совести». Там было немного подписчиков, чуть больше 500 человек. Там я писала, что-то антивоенное. Мне, наивной, показалось, что это безопасно. Как раз те посты и стали основанием для возбуждения административного дела. Каждый пост был переписан, по мне велась проверка. И в материалах дела было указано, что был специальный сотрудник, который тщательно вел исследования моего канала. В них же были и мои диалоги с сыном, с подругой. И все они были признаны дискредитацией армии РФ. Я поняла, что хоть пиши, хоть не пиши, хоть молчи, все равно дискредитируешь.
Когда я получила повестку о том, что на меня завели административное дело, я была на чемоданах. Собиралась уезжать, и на руках у меня были билеты в Черногорию. Возможно узнали, что я уезжаю, и решили напоследок, пока я не уехала, дать мне повестку, чтобы не уехала пустая. Мол, как это так, жила тут, дискредитировала, а мы ничего не делаем.
Полицейские пришли ко мне домой с повесткой, когда меня дома не было, и мне звонит девушка моего сына и говорит, что пришла полиция. У меня все сразу упало, потому что самый большой страх был, после всех этих обысков с выпиливанием дверей, что у меня так же будет. Последние полгода мне казалось, что придут полицейские и все поломают. Тогда мне и подумалось, что вот. Началось. Но все было мирно, полицейские вручили мне повестку. Мне сказали, что окончена проверка по моему делу, а я даже не знала, что она началась. Мы в тот же день пошли и получили все материалы дела.
— Как себя вели полицейские?
— Мы с юристкой пошли по повестке, и она сразу обозначила нашу позицию: да, мы не поддерживаем, мы против спецоперации. Но дискредитировать армию даже в мыслях не было. И этой линии придерживались. Полицейские вели себя, кстати, вежливо.
— Суд как прошел?
— На суде я не была, поскольку он был, когда я уже пересекла границу. Я очень боялась, что меня остановят. По административным делам выезд не перекрывают, но я очень переживала. Однако все прошло мирно, юристке даже удалось даже отбить какую-то одну позицию. Все прошло на потоке, очень быстро, за полчаса. Полицейские сказали, что если бы у вас был закрытый канал, такой междусобойчик на 500 человек, то к вам не было бы вопросов. Поскольку открытый доступ сочли дискредитацией.
— Как считаете, почему с вами так легко по нынешним временам обошлись – всего лишь штраф?
— Может быть и потому что аудитория канала всего 500 человек. Например, «ВКонтакте» аудитория была больше десяти тысяч, и то она уменьшилась. Я в начале войны написала, что сами отвалитесь, те, кто поддерживает спецоперацию. И они ушли, тысячи три отписались. Возможно, если бы дело возбудили из-за постов «ВКонтакте», то было бы более жесткое решение. А тут посчитали, что 500 подписчиков – слишком маленькая аудитория. Дали 30 тысяч и отпустили с миром.
— Как ваши коллеги реагировали на то, что вас оштрафовали за антивоенную позицию? Ну и те, кто к вам приходил в арт-пространство?
— До определенного момента никто не знал, что меня оштрафовали, потому что мы не придавали это огласке. Чтобы никто не смог оспорить решение, а то и добавить что-то. Знал только близкий круг. Коллеги высказывали слова поддержки, потому что это не первое такое дело. Есть и уголовные дела. Поэтому со мной еще обошлись лайтово. Еще и потому, что говорили, что, мол, Ермолина вредная баба, но она объединяет людей и успокаивает их в такое тревожное время. Это было действительно так, потому что люди к нам просто приходили: можно мы у вас тут посидим и поплачем. Мы организовывали много поддерживающих мероприятий с начала войны. Встречи с психологами, открытые группы поддержки, танцы.
— Вы уехали, а что теперь с арт-пространством «Agriculture club»?
— Я хотела его закрыть, но молодая команда сказала: дай нам попробовать, может быть, мы справимся. И мы сделали акцент на молодые, креативные направления, без оппозиционности. Чтобы просто объединять сообщества.
— Кстати, многие считают, что неправильно ходить на выставки и концерты, когда идет война. Им возражают: невозможно все время жить войной. Сходить в театр - не значит одобрить войну. Что думаете вы?
— Главная задача для тех, кто живет в относительно мирной жизни, но помня о войне, спасти свою психику. Если вы не можете остановить войну, вы можете остановить войну внутри себя. Если человек пришел на концерт какой-то, это не значит, что он одобряет войну. Это значит, что он пытается спастись.
К нам 99% приходило людей с четкой антивоенной позицией. И для этих людей мы создаем культурный фон, чтобы они не сошли с ума. Люди, которые сами дома сидят, и переживают, что идет война, потихоньку съезжают кукухой. Наша задача – объединить этих людей и дать им хоть что-то. И наши мероприятия возвращают их к нормальной жизни. Мою антивоенную позицию знают все, несмотря на то, что я не пишу ничего, люди подходят и говорят: спасибо, что ты выражаешь позицию. Но я не выражаю, я молчу уже полгода. Люди: а мы помним, что в первые дни войны были какие-то высказывания. Мы их запомнили. И самое важное для этих людей, что не все мы еще перешли черту совести.
Вначале войны мы отменили стендап, потом снова его вернули, потому что там тоже говорят о войне. Очень многие степдап-комики оказались под уголовными делами, потому что они высказались против. Многие из-за “СВО” уехали из своей страны. Сейчас надо понимать, какие еще у нас инструменты остались. Стендап – это просто еще один инструмент, который может показать тебе, что ты не сошел с ума. Не встроился в эту Z-систему. Ты все еще человек. Ты еще не расчеловечился, ты еще на стороне гуманизма. Не важно, шутишь ты или плачешь? Я за то, чтобы люди продолжали ходить на спектакли, концерты. А если мы закопаем себя и будем постоянно думать, что идет война, то мы никак не приблизим ее окончание. Может быть, если мы будем продолжать нормально жить и поддерживать антивоенное настроение, то быстрее приблизится окончание этого ужаса.
— Почему многие в России поддерживают войну?
— Может быть и пропаганда, и какая-то недальновидность, которую я не могу понять и объяснить. Многие люди не могут лично выйти против войны, и они как бы извиняются. Ну, понимаешь, я не могу сейчас выйти и поддержать тебя лично. Я тебя так люблю, но я не могу в соцсетях твою фотку выложить, потому что меня лишат моего проекта. И они не видят дальше, не понимают, что если ты честен, то ты должен быть готов к тому, что ты будешь голодным и нищим. И ты лишишься своих каких-то якорей, своих плюшек, но останешься человеком.
Люди держатся за плюшки, берегут свое качество жизни и свой быт. У меня есть подруга, которая работает на пропаганду. Она одна из ярких звеньев пропаганды, несмотря на то, что меня давно знает и любит, она не может отказаться от своей четырехкомнатной квартиры в центре города. Она приходит в эту квартиру, и не понимает, зачем этот уют с ощущением ужаса в душе. Я вот в душе минималист, я уезжала в Черногорию с одним чемоданом. У меня двое кед, четыре платья и одни штаны. И больше ничего нет. Но я так счастлива, что у меня ничего нет. У меня даже своей квартиры нет. Но мне легко об этом рассуждать, у меня нет таких якорей.
— Что вы думали и чувствовали 24 февраля?
— Я вместе с другими нормальными людьми почему-то думала, что это можно остановить. Сейчас мы все подпишем письма и в России людям, которые приняли такое решение, им будет стыдно. И они почему-то передумают. У меня вепсские (малочисленный народ финно-угорской языковой группы - прим.ред.) корни, и в первые дни я пыталась подключить вепсскую магию, и поколдовать. Но магия не сработала, видимо, потому что мало осталось вепсов. Но я действительно, колдовала, думала, что еще чуть-чуть, и мы остановим войну.
— Как вы думаете, когда закончится война, возобновятся ли отношения между украинцами и россиянами?
— Это самый больной вопрос для меня. Потому что я выросла на Украине. Я шесть лет там училась. В Днепропетровской области. У меня там одноклассники. Когда началась война, я им написала, ребята, я против, я поддерживаю вас. Мы долго вели переписку и потом они перестали отвечать. Все зашло так далеко, что разрушили тот мостик, который у нас был. Теперь я боюсь писать. Во-первых, живы ли они – там мужики воюют в теробороне.
Во-вторых, у меня отец до сих пор в Украине. Он раньше жил в Днепре, потом, когда начали его бомбить, переехал к друзьям в село. Я знаю историю нашей петрозаводчанки, она тоже переехала в Черногорию, так у нее родственники в Киеве, и она зовет их сюда, мол, приезжайте, если в Украине совсем будет тяжело. И они отвечают, Саша, ты нас извини, ты наша сестра, мы тебя любим и обожаем, но мы не можем с тобой общаться, потому что злость на русских больше, чем родственная связь…
Меня это так испугало, и я поняла, что нужно очень много времени, чтобы восстановить эти родственные связи. Я уж не говорю про неродственные. Поэтому для меня это самое ужасное из последствий, потому что связь с Украиной у меня и родственная, и через друзей.
Я жила в Харьковской области, коров доила, и когда говорят, что Киселевку бомбили, я думаю, не мои ли это Кисели. Я часть лета проводила в Черкасской области, в деревне Старые Бабаны. Карта военных действий в Украине – это удар по моему детству, потому что там я бегала, там я росла, там у меня были какие-то приключения. Это уничтожение моего детства. Я не знаю, как это все эти отношения восстанавливать после войны.