Оседлать тебя

Поздний вечер давно перевалил за полночь, когда Джордж Расселл наконец позволил себе откинуться на спинку офисного дивана. Тёмное помещение тонуло в густой тишине, нарушаемой лишь гулом серверов да редким потрескиванием остывающего кофейного аппарата в углу. Свет он погасил ещё час назад — не из экономии, а просто потому, что глаза отказывались воспринимать резкую белизну ламп. Оставался только монитор, залитый тёплым янтарным светом настольной лампы, отбрасывающей длинные тени по стенам. Джордж сидел, вытянув длинные ноги, прикрыв глаза, и слушал, как в ушах звенит усталость — тонко, на одной ноте, не отпуская ни на секунду.

День выдался чудовищным. Не просто длинным — изматывающим, выжимающим последние соки. С самого утра пришлось разгребать последствия чужого провала: срыв поставок, паника клиентов, три экстренных совещания подряд, а потом ещё и ночная смена, потому что отчёты никто, кроме него, не соберёт. Он пахал как проклятый конь — именно так, и никак иначе. Мышцы плеч задеревенели, спина гудела в районе поясницы, а пальцы, сжимавшие ручку, ныли от однообразного напряжения. Он даже не помнил, когда последний раз вставал со стула, чтобы просто пройтись. Разве что до кулера — и обратно.

Телефон лежал рядом, на диванной подушке, экран тускло мерцал входящими уведомлениями, которые Джордж игнорировал с упорством человека, которому уже всё равно. Но одно сообщение всё-таки отправил сам — короткое, без лишних слов, потому что на большее не хватало ни сил, ни желания формулировать. Он набрал текст большим пальцем, почти не глядя:

«Я выжат, Кими. Пахал сегодня как конь, сил нет даже дойти до машины».

Отправил. Откинулся обратно. Прикрыл глаза, чувствуя, как под веками собирается тяжёлая, вязкая пелена. Кими, скорее всего, уже дрыхнет — молодой организм, девять часов сна, и всё нипочём. Или торчит в наушниках, листая что-то на телефоне, и ответит через час с ленивым «ну ты и зануда, Джо». Джордж даже усмехнулся этой мысли — уголок губ дёрнулся вверх, но тут же опал. Сил хватало только на то, чтобы дышать ровно и не заснуть прямо здесь, в офисе, на жёстком диване, который никогда не предназначался для ночёвок.

Ответ пришёл минут через десять. Не текстом. Уведомление о фотографии — Джордж открыл её, прищурившись от яркости экрана, и на мгновение просто замер, не понимая, что видит.

Зеркальное селфи. Спальня — их общая спальня, с серым постельным бельём и торшером у кровати, который Кими всегда забывал выключать. Сам Кими стоял перед зеркалом, снимая себя на телефон, — и на нём были только домашние шорты, серые, свободные, низко сидящие на бёдрах. Загорелая кожа, гибкая, подтянутая фигура, тёмные кудри, диким облаком разметавшиеся по голове. А поверх кудрей — ковбойская шляпа. Широкополая, коричневая, с потёртой кожаной лентой по тулье, она сидела криво, забавно, почти комично на его буйной шевелюре. Но глаза — круглые, карие, с наглым прищуром — смотрели прямо в объектив, и в них не было ни капли смущения.

Под фотографией — короткая приписка:

«Раз ты у нас конь, то я знаю, что с этим делать. Жду дома, твой ковбой)».

Джордж смотрел на экран секунд пять. Потом фыркнул — устало, почти беззвучно, выдохнув через нос. Дурацкий подростковый юмор. Шляпа эта, поза эта, «ковбой» этот. Кими вечно лезет с идиотскими шутками, когда Джордж на пределе, — будто чувствует, что нужно хоть чем-то растормошить. Или, может, просто развлекается. В любом случае — не воспринимать же всерьёз. Расселл покачал головой, потёр глаза ладонью. Пора домой. Машина внизу, дорога пустая, двадцать минут — и он рухнет в кровать. Или на диван. Где успеет.

Он собрал вещи механически: ноутбук в сумку, телефон в карман, пиджак — на плечо, потому что надевать его было лень. Вышел из офиса, запер дверь, спустился в подземный паркинг. В машине было холодно — кондиционер вчера выкрутил на минимум и забыл. Джордж поёжился, завёл двигатель, выехал на пустую ночную улицу. Фонари мелькали за окнами, размазываясь в жёлтые полосы, и он почти не следил за дорогой — тело само вело машину, памятью мышц, на автомате. Голова была пустой, тяжёлой, как чугунная.

Кими так и не написал больше ничего. Хотя обычно он заваливал сообщениями — то мем, то вопрос, то просто «ты где шляешься, старый». Сегодня — тишина. Только та фотография, застрявшая в памяти чуть ярче, чем следовало бы. Ковбойская шляпа. Наглые карие глаза. Прямая линия плеч, гибкая талия, загорелая кожа на фоне серого постельного белья. Джордж тряхнул головой, отгоняя непрошеный образ. Спать. Просто спать.

Квартира встретила его темнотой. Он открыл дверь ключом, шагнул в прихожую, сбросил ботинки, стянул пиджак и повесил его на крюк — всё на ощупь, не включая свет. В гостиной горела только одна лампа, торшер в углу, дававший мягкий, приглушённый свет. Джордж двинулся туда, растирая шею ладонью, мечтая о душе и о том, чтобы просто лечь. Он уже почти дошёл до дивана, когда из полумрака, из проёма между гостиной и спальней, шагнул навстречу Кими.

И на нём действительно была та самая шляпа.

Она сидела на его тёмных кудрях всё так же криво, забавно, широкие поля чуть покачивались при движении. Кими был в тех же серых шортах, босиком, и в полутьме его загорелая кожа казалась ещё темнее, контрастируя с бледностью самого Джорджа, стоявшего в проёме, как статуя. Антонелли не улыбался. Просто стоял и смотрел — прямо, не мигая, карие глаза блестели в свете торшера, но в них не было привычной дурашливости.

Джордж, не раздумывая, шагнул вперёд. Рука сама поднялась — привычный жест, потрепать младшего по голове, взъерошить кудри, сказать что-то вроде «ну ты и клоун, Антонелли, шляпу хоть сними». Он почти коснулся полей, почти ощутил под пальцами шершавую, потёртую кожу ленты, когда Кими перехватил его запястье.

Резко. Жёстко. Пальцы Антонелли сомкнулись на руке Джорджа, останавливая её на полпути, и сжали — не грубо, но твёрдо, так, что Расселл почувствовал силу в этом захвате. Он замер, глядя вниз, на младшего, и встретил взгляд карих глаз — тёмных, глубоких, без единой искры смеха. Кими смотрел на него снизу вверх, но в этом взгляде не было ни капли подчинения. Только уверенность. Спокойная, тяжёлая, окончательная.

Джордж не успел ничего сказать. Кими шагнул вперёд — и толкнул его. Ладонью в грудь, коротко, но достаточно, чтобы Расселл, потеряв равновесие, отшатнулся назад, налетел спиной на диван и рухнул на мягкие подушки, взметнув в воздух лёгкую пыль. Он попытался приподняться на локтях, но Кими уже навис над ним, упёршись коленом в край дивана, и шляпа на его кудрях качнулась, отбрасывая тень на лицо.

— Ты что творишь? — Джордж нахмурился, голос сорвался на хрип — от усталости, не от эмоций.

Кими не ответил. Он просто смотрел — сверху вниз, и в этом взгляде читалось что-то, от чего у Расселла по позвоночнику пробежал холодок. Не угроза. Не злость. Что-то тяжёлое, тёмное, жадное.

— Сегодня правила меняются, — улыбнулся Кими. — Ты у нас конь. Я знаю, что с этим делать. Лежи.

Джордж открыл рот, чтобы возразить — привычно, автоматически, потому что он всегда был тем, кто ведёт, кто контролирует, кто решает. Но Кими уже опустился на диван, коленом между его бёдер, и наклонился, и Расселл почувствовал, как чужие пальцы скользнули к пуговицам его рубашки. Не торопясь. Уверенно. Одна за другой — вниз.

— Антонелли, я серьёзно, — Джордж попытался сесть, но ладонь Кими легла ему на грудь, вжимая обратно в подушки. Не сильно. Но достаточно.

— Я тоже серьёзно, — Кими дёрнул плечом. — Лежи, Расселл. Ты устал. Я всё сделаю сам.

Джордж смотрел на него — на ковбойскую шляпу, криво сидящую на тёмных кудрях, на карие глаза, в которых не было ни капли шутки, на загорелую кожу, контрастирующую с его собственной бледностью, — и чувствовал, как что-то внутри сдаётся. Не ломается. Просто отпускает. Он действительно устал. Слишком устал, чтобы бороться, чтобы спорить, чтобы отстаивать свою привычную роль. И эта наглая, властная уверенность младшего — она выбивала почву из-под ног сильнее, чем он готов был признать.

Кими расстегнул последнюю пуговицу, потянул рубашку вверх. Джордж приподнялся, позволяя стянуть её через голову, и снова откинулся на подушки. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и он вздрогнул — мелко, почти незаметно. Кими заметил. Уголок его губ дрогнул — но не в улыбке, а в чём-то более тёмном.

— Брюки, — коротко сказал он. — Подними бёдра.

Джордж подчинился — молча, чувствуя, как краска приливает к лицу. Эта смена ролей сбивала с толку, заставляла чувствовать себя неуверенно, почти уязвимо. Он привык быть сверху. Привык контролировать. А сейчас Кими — девятнадцатилетний парень в ковбойской шляпе — командовал им, и Джордж не находил в себе сил возразить.

Кими стянул брюки вместе с бельём, бросил их на пол, не глядя. Джордж остался обнажённым, лежащим на спине на диване, и прохлада комнаты обволакивала его, заставляя мышцы напрягаться. Кими сидел на коленях между его разведённых бёдер, и шляпа на его голове отбрасывала тень, скрывая глаза. Только блеск — влажный, тёмный — выдавал взгляд.

Он потянулся к тумбочке у дивана, вытащил флакон смазки — прохладной, на водной основе, без запаха. Выдавил на пальцы, растёр, глядя Джорджу в глаза. Тот смотрел в ответ, затаив дыхание, чувствуя, как пульс ускоряется, отдаваясь в висках.

— Кими ты... — Джордж приподнял бровь, удивляясь такой наглости младшего.

— Я подготовился. — Кими кивнул, и решительно взялся за его пах смазанной ладонью и начал двигать, разогревая.

Джордж резко втянул воздух носом, сжимая руками покрывало. Теплая, горячая рука двигалась на нем, поднимая огромную волну с каждым движением. Грудь Джорджа рвано вздымалась, а тот закусил губу чтобы попытаться ужержать последние остатки контроля над собой. Но с каждым разом, с каждым ускорением такта Джордж ломался все больше.

— Хватит, — выдохнул Джордж, когда ощущение стало почти нестерпимым. — Кими, хватит...

Антонелли убрал руку. Джордж выдохнул от облегчения, а затем сморщился от желания. Кими поднялся на колени, снял шорты — одним движением, не глядя, — и Джордж увидел его всего: загорелого, гибкого, напряжённого, с тёмными кудрями, разметавшимися под шляпой. Тот самый образ с фотографии — но живой, дышащий, приближающийся.

Кими перекинул ногу через бёдра Джорджа, оседлав его. Ладони легли на запястья Расселла, прижали их к подушкам над головой — твёрдо, окончательно, так, что Джордж не мог пошевелить руками. Он дёрнулся — рефлекторно, — но хватка Кими была железной. Карие глаза смотрели вниз, в голубые, и в них не было ни капли сомнения.

— Не двигайся, — сказал Кими. — Я сам.

И опустился.

Медленно. Плавно. Джордж почувствовал, как его тело входит в Кими — до самого основания, туго, горячо, обволакивающе. Он выгнулся, вжимаясь затылком в подушку, и из груди вырвался рваный, беззащитный стон — громкий, почти отчаянный. Кими замер на мгновение, привыкая, и Джордж видел, как дрожат его ресницы, как напряжены мышцы на животе, как пальцы сильнее вжимают его запястья в подушки.

А потом Кими начал двигаться.

Сам. Сверху. Тяжело, глубоко, с наглым, уверенным ритмом, который он задавал сам — без спешки, но и без пощады. Каждое движение было выверенным, полным, и Джордж чувствовал, как его собственные бёдра рефлекторно дёргаются навстречу, как тело отвечает на этот ритм помимо воли, помимо разума. Кими контролировал всё — темп, глубину, угол, — и Джордж сходил с ума под этим диким напором, чувствуя, как остатки рационализма вышибает из головы, оставляя только жар, только трение, только это бесконечное, изнуряющее движение сверху.

Льдисто-голубые глаза потемнели, стали почти синими, и Кими, поймав этот взгляд, чуть улыбнулся — уголком губ, тёмно, влажно. Он наклонился ниже, не отпуская рук Джорджа, и шляпа качнулась, задевая поля плечо Расселла — шершавая кожа, лёгкое касание. Джордж всхлипнул — от этого прикосновения, от глубины, от ритма, — и Кими ускорился, вбиваясь сильнее, жёстче, и каждый толчок выбивал из груди Джорджа новый стон, новый вздох, новый всхлип.

— Тише, — рвано выдохнул Кими ему в губы.

Но Джордж не мог тише. Он не мог ничего — только лежать, прижатый к подушкам, чувствуя, как Кими забирает его всего, без остатка, как чужие бёдра вжимаются в его, как ритм становится всё быстрее, всё глубже, всё невыносимее. Мышцы ног дрожали от напряжения, кожа покрылась липким потом, и контраст температур — прохлада комнаты и жар тела Кими — сводил с ума.

Кими не отпускал его рук. Держал, вжимая в подушки, и это ощущение беспомощности, подчинения, полной отдачи — оно было новым, острым, почти болезненным. Джордж никогда не позволял себе такого. Никогда не лежал под кем-то, не отдавал контроль, не всхлипывал от каждого толчка. Но сейчас — сейчас он не мог иначе. Усталость, вымотанность, эта наглая, властная активность Антонелли — всё смешалось в один тугой узел, и Джордж просто отдался ритму, позволил Кими вести, позволил себе стонать, выгибаться, всхлипывать.

Кими двигался всё быстрее, и дыхание его сбивалось, становилось рваным, горячим, вырывалось короткими выдохами куда-то в шею Джорджа. Пальцы сжали запястья Расселла почти до боли, и Джордж чувствовал, как внутри Кими всё сжимается, как ритм ломается, становится хаотичным, отчаянным. Он сам был на грани — чувствовал, как подступает, как нарастает, как жар собирается внизу живота, требуя выхода.

— Кими, — выдохнул он. — Кими, я...

Антонелли не дал договорить. Он вжал его запястья в подушки, опустился до конца, до основания, и замер — на секунду, на две, — а потом сорвался. Джордж почувствовал, как его тело сжимается, как Кими выгибается сверху, как дрожь пробивает его гибкую фигуру — от плеч до бёдер, — и это стало последней каплей. Джордж кончил — с рваным, хриплым стоном, вжимаясь затылком в подушки, чувствуя, как жар разливается по телу, как мышцы сжимаются, отпуская напряжение. Кими держался ещё мгновение — а потом обмяк, уронив голову ему на плечо, тяжело дыша, обжигая кожу горячим дыханием.

Они лежали так — тяжело дыша друг другу в губы, не размыкаясь, не двигаясь. Шляпа слетела с головы Кими — Джордж даже не заметил когда, — и лежала где-то на полу, среди раскиданной одежды. Кими не отпускал его рук. Джордж не пытался освободиться. Просто лежал, чувствуя, как пульс медленно выравнивается, как возвращается дыхание, как усталость — уже другая, тягучая, тёплая — накатывает волной.

Кими поднялся первым. Медленно, осторожно, и Джордж вздрогнул, когда тело отпустило, когда пустота внутри сменилась прохладой. Антонелли слез с него, сел на край дивана, спиной к Джорджу, и Расселл видел, как вздымаются его плечи, как блестит пот на загорелой спине. Он хотел что-то сказать — но слов не было. Только тишина, густая, тёплая, наполненная запахом кожи и пота.

Кими обернулся. Карие глаза смотрели спокойно, без насмешки, без торжества. Он протянул руку, коснулся плеча Джорджа — легко, почти невесомо.

— Иди в душ, — сказал он. — Я постелю.

Джордж кивнул. Поднялся — медленно, чувствуя, как ноют мышцы, как гудит спина, как тяжело даётся каждое движение. Кими смотрел ему вслед, и когда Джордж скрылся в ванной, Расселл услышал, как Антонелли встал, как прошёл в спальню, как зашуршало постельное бельё.

Утро пришло серым, тихим, без солнца. Джордж проснулся от того, что мышцы ломило — по-настоящему, глубоко, после вчерашней двойной нагрузки. Он лежал на кровати, укутанный в одеяло по самый подбородок, и не сразу понял, где находится. Потом вспомнил — и краска снова прилила к щекам. Он попытался пошевелиться, и тело отозвалось тупой, тягучей болью в бёдрах, в пояснице, в плечах.

Кими уже не было рядом. Но он был где-то в квартире — Джордж слышал шаги, звон чашки, шипение кофемашины. Ковбойская шляпа забавно валялась на полу, среди раскиданной одежды — серые шорты, его собственная рубашка, брюки. Джордж смотрел на неё, и уголок его губ дёрнулся вверх — сам собой, без разрешения.

Дверь открылась. Кими вошёл — в одних шортах, с двумя чашками кофе в руках. Он двигался по-хозяйски, уверенно, и на его лице снова была привычная ухмылка — та самая, наглая, самоуверенная. Ни следа вчерашней тёмной серьёзности. Будто ничего и не было. Но Джордж видел — по взгляду, по тому, как Кими чуть задержался у кровати, — что было. И что это что-то осталось.

— Держи, — Кими поставил чашку на тумбочку, сунул вторую Джорджу в руки. — И не смотри на меня так. Безответственный ты соня, Расселл. Проспал всё на свете. Я уже дважды звонил на работу, сказал, что ты болеешь.

Джордж принял чашку, обхватил пальцами тёплый фарфор. Кофе пах крепко, горько, знакомо. Он сделал глоток, чувствуя, как тепло растекается по горлу, и посмотрел на Кими — снизу вверх, всё ещё лёжа.

— Ты сказал, что я болею?

— А что, нет? — Кими фыркнул, дёрнул плечом. — Лежишь, как разбитый. Мышцы небось болят. Кто тебя просил пахать как конь?

Он наклонился, поправил подушку под головой Джорджа — бережно, аккуратно, хотя лицо при этом сохраняло выражение крайнего недовольства. Джордж молчал, глядя на него. На тёмные кудри, растрёпанные после сна. На карие глаза, которые сейчас, при свете дня, казались почти тёплыми. На загорелую кожу, на которой вчера остались отметины от его собственных пальцев — Джордж видел их, слабые, розовые, на бёдрах Кими.

Кими заметил его взгляд. Ухмылка дрогнула. На секунду — только на секунду — в карих глазах мелькнуло что-то другое. Мягкое. Настоящее. Но тут же спряталось обратно, под привычную маску наглости.

— Пей давай, — буркнул он, отворачиваясь. — И вставай. Обед скоро.

Джордж усмехнулся — тихо, в чашку. Сделал ещё глоток. Льдисто-голубые глаза смотрели на Кими, карие — на окно, но между ними протянулась тонкая, почти невидимая нить. Что-то изменилось. Что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. Они оба это чувствовали. И оба молчали.

Кими поднял с пола ковбойскую шляпу, повертел её в руках, надел — криво, забавно, как вчера. И обернулся, встречая взгляд Джорджа. Льдисто-голубые глаза. Карие глаза. Долгий, спокойный взгляд.

— Лошадка, — сказал Кими. И улыбнулся — по-настоящему, широко, нагло.

Джордж отпил кофе. И улыбнулся в ответ.