Оседлай Змея

Либидо – базовая жизненная энергия, из которой вырастают желание и воля, творчество и риск, симпатия, эмпатия и любовь, жажда власти и обладания, в конечном счете вся история и культура человечества. Космический принцип жизни: тяга материи к сохранению энергии и развитию формы. Сила, которая творит порядок из хаоса.

Когда либидо сильно — человек живёт, дерзает, созидает, интересуется, горит страстью, чувствует волю к действию; когда оно сталкивается с препятствием — рождается агрессия, когда удушено и подавлено – пустота и апатия.

Когда либидо ослабевает, мир становится не нравственнее, а беднее: в человеке это выглядит как уныние и утрата смысла, в обществе — как апатия, цинизм и нежелание жить будущим.

Разговор о либидо — это разговор том, откуда берётся жизнь и воля в человеке и в народе, и почему одни горят, а другие гаснут. Угасание национального либидо всегда ведет к угасанию культуры. Археологи давно выяснили, что большинство археологических культур, оставленных идентичностями и цивилизациями, проходят через 3–4 стадии, объединенные общей символикой и духом: от первоначальной юной грубости усложняются к зрелости развитой фазы и угасают в поздней фазе вырождения.

Человечество с древнейших времён видело и чувствовало эту силу, понимало её важнейшее значение в жизни. У разных народов не было слова «либидо», но был образ. И с поразительным постоянством это был Змей. Водный, наземный, бесконечно возобновляющийся, опасный и жизненно необходимый.

В скандинавской мифологии это Йормунганд, опоясывающий землю и удерживающий мир: он угроза, но без него мир распадается. Тор убивает Йормунганда и сразу после этого умирает сам, отравленный его последним укусом: так миф точно отражает психологическую реальность — умирание либидо неизбежно влечёт за собой остановку самой воли, теряющей импульс к действию, что ощущается как мертвящее душу отравление.

В индийской традиции два Змея — Вритра и Кундалини: один, удерживающий воды жизни, и другой, свернувшийся у основания позвоночника, чьё пробуждение даёт силу, знание и опасность одновременно. В греческом мире — Пифон, вещая сила которого после убийства Аполлоном переходит оракулу Дельф. В ближневосточных и библейских сюжетах змей — катализатор сознания, запускающий переход от невинного существования к рефлексии и знанию. Везде повторяется одно: Змей — это сила развития, энергия воли к жизни и глубинных знаний. Миф о Змее — универсальный язык, на котором человечество разговаривало со своей собственной жизненной силой задолго до психологии, нейрофизиологии и философских трактатов.

В библейском тексте Змей изначально не был воплощением зла. В Книге Бытия он назван лишь «хитрейшим из зверей полевых»: не падшим ангелом и не врагом Бога. Он не принуждает, не лжёт напрямую и не разрушает — он инициирует познание через соблазн. Его действие запускает процесс, который читается как взросление человеческой психики: переход от бессознательной детской цельности к взрослой аналитике и рефлексии, от невинного существования к знанию, стыду, выбору и ответственности. Бог и в самом тексте не отождествляет Змея с Сатаной — Он наказывает животное, а не космическое зло. Это говорит о том, что изначальный смысл сюжета — человеческий, а не мистический: речь о цене, которой мы получаем наше сознание.

Прямое отождествление Змея с Сатаной возникает позднее — в апокалиптической и христианской интерпретации, где глубокий амбивалентный образ был упрощён до картонной фигуры «чистого зла» по педагогическим и дисциплинарным причинам. Это упростило управление, но дорого обошлось культуре: связанные с Змеем желание, телесность и внутренняя энергия были вытеснены из сознания и заклеймены, а рациональная воля постепенно лишилась своего глубинного топлива. Вместо работы с жизненной силой в культуру вошли её осуждение и борьба с ней, вместо преображения — подавление. В результате психическая жизнь обеднела, напряжение либидо стало жить в цикле "подавление – разрядка", а не культивация. Демонизация Змея не очистила человека — она лишила его языка для описания собственной энергии и подрезала корень воли.

Со временем образ Змея в Европе и на Руси радикально разошёлся, хотя исходный индоевропейский архетип когда-то был общим. В европейской традиции пост-Возрождения Змей–Дракон сохранил амбивалентность: он опасен, но и величественен; враг, но и носитель силы, знания, древности, хранитель сокровищ. Его боятся — и одновременно им восхищаются. Европейский миф о Змее смог дожить до поздних эпох и органично перетечь в рыцарские легенды, алхимию, романтизм, а затем и в фэнтези, где дракон уже не только противник, но и возможный союзник, хранитель, даже друг. Это означает одно: европейская культура сумела сохранить представление о жизненной силе как о чём-то хоть и опасном, стихийном, но подлежащем освоению, а не убийству.

В древнерусской традиции, в две руки уничтоженной церковью и Ордой, Змей Горыныч сохранился до наших времен в усечённом виде — как карикатурно плоский образ абсолютного врага. Он злобен, разрушителен, подлежит безусловному и окончательному истреблению — без диалога, без трансформации и без попытки сохранения его силы. Амбивалентный миф Змея-Горыныча был разрушен в гибели сложной языческой традиции и разрыве культурной преемственности, выродился в нише детских сказок в тупой символ захватчиков-кочевников. В итоге русский герой умеет только рубить Змея, но не оседлывать его. В этом отражается наша культурная трагедия: мы привыкли отрицать собственное либидо-хотение, бояться его и подавлять, и регулярно терять над ним контроль – а потом каяться, переживая фрустративную ломку своего Я. Вместо того, чтобы общаться с ним как с прирученным Драконом ­– кормить, воспитывать и использовать как драйвер достижения целей. Подавленная воля к жизни рождает апатию, слабость и подчинение. Убитый Змей не делает культуру чище — он делает её слабее.

Впрочем, с новыми пост-советскими поколениями наблюдается другая, обратная проблема – воспитанные в полной свободе, они иногда не умеют управлять своими желаниями и становятся их рабами, лишенными всякой дисциплины воли и способности ставить себе цели на перспективу, кроме "здесь и сейчас". Их Змей гуляет на свободе и делает, что хочет, а при попытке принудить его к чему-то страшно разъяряется и нападает как агрессия вовне Я.

Эрос как конкретное приложение либидо почти не мыслится в русской нравственной традиции как сила, подлежащая воспитанию и окультуриванию. Он либо отрицается через стыд, запрет, умолчание, — либо, выпущенный из-под контроля, превращается в хаос, грубый бесконтрольный разврат с опустошительным падением. Между этими крайностями отсутствует срединное пространство зрелого владения энергией, где желание не отрицается, но и не правит; где сила не вырывается, а удерживается; где эрос становится мерно горящим источником воли, творчества и связи, как ядерный реактор, а не поводом для страха или распада, как ядерный взрыв. Единственная ниша, в которой русский эрос отчасти и парадоксально легализован – это церковное деторождение; в большинстве вменяемых приходов священники не лезут в интимную жизнь супругов и даже запрещают им каяться в "излишествах". Недавно один священник пошел еще дальше, призвав блудных мужей не рассказывать об изменах своим женам, а ограничиться исповедью.

То, что происходит в отечественном кино, трудно называть «легализацией эроса», это коммерческая эксплуатация грубых сексуальных шаблонов, постоянно подаваемых в ореоле запрета, эксцесса, нарушения морали. Секс у нас либо грязен, либо запрещён, либо вульгарен и пошл — иначе он «не продаётся», по мнению киноделов. Это не признак свободы, а симптом неизжитого табу, сформированного поздним христианством и советским вытеснением телесности. Секс = запрещенка, его надо скрывать, стыдиться. У нас даже нет своих национальных, нормальных обиходных слов для обозначения секса и связанного с ним, кроме заимствованных и матерных – что это, как не признак жесточайшего табу? А, есть еще пошлейший эвфемизм "киска", благодаря которому можно смеяться над фотографиями мокрых кошек.

Жесткая бинарность — «запрет или хаос» — есть след утраченной энергии мифа. Когда культура не владеет жизненной силой, она либо давит её до онемения, либо сталкивается с её неконтролируемым бунтом. В результате русская психика часто оказывается лишённой источника устойчивой энергии стабильного напряжения: в обычном состоянии воля не питается, потому что либидо подавлено, а когда либидо прорывается, воля уже не в состоянии его удержать. Русская классика — покорность или бунт. Подавление похоти порождает не святость, а крайности — и именно в этом проявляется глубокая нравственная и психологическая цена утраты образа Змея.

Справедливости ради, в современной западной культуре эрос-змей формально освобождён, но внутренне обескровлен. Табу сняты, сексуальность проговорена, классифицирована и отрегулирована, однако ушла и глубина: желание перестало быть внутренним напряжением, превратившись в управляемый процесс, в ассортимент штампованных товаров в пластиковых упаковках. Запад боится не секса, а его огня — чрезмерной страсти, асимметрии, той вертикали, где эрос выходит за пределы комфорта и договора. В результате эрос там не подавлен, как у нас, но и не оседлан — он стерилизован, загнан в безопасное зарегулированное стойло, лишён способности питать волю и порождать большие культурные явления.

Но пусть об этом болят головы на Западе, нас больше волнует своя судьба.

В российском обществе после краха ельцинского либерализма началось не возрождение традиции, а восстановление имперской формы эроса, глубоко искривлённой и травматической. Это эрос не соединения, а доминирования; тяги не к гармонии, а к подавлению другого; не диалога, а иерархического подчинения. По сути, он запитывает машину власти, в которой субъектность подавленных системно уничтожается снизу вверх — как условие функционирования всей конструкции. В ней эрос питается унижением, страхом и символическим насилием и потому не созидает, а пожирает.

Однако даже энергия эроса не бесконечна, тем более задавленного. Системная деморализация в России, которую мы видим, вошедший в привычку самообман всех структур и ветвей власти, деградация всех интересов и форм государственной деятельности к базовому фрейдовскому уровню либидо – оральному рефлексу сосания материнской груди российского бюджета – есть признак иссякания ядовитой силы, которую Россия в течение веков получала ценой удушения Змея. Эпоха вырождения завершает любую историческую культуру – имперская не исключение. Потом начнется что-то новое. Что – неизвестно. Но, по логике, Змей должен воскреснуть и снова порвать все цепи, полностью вырваться из-под контроля, чтобы в очередной раз уничтожить мир и начать новый цикл "бунт – покорность".

…

Путь к Руси — не в том, чтобы раз за разом выбирать одно из двух между анархией и запретом. А в том, чтобы дать Змею возможность дышать, хотеть и получать желаемое, но – оседлать его.

Это значит признать жизненную энергию законной и её контролируемую свободу – необходимой. Это означает снятие кандалов с желания, слова, мысли, веры и близости по доброй воле; отказ от идеи, что энергия греховна сама по себе, если не санкционирована государством. Оседлать Змея — значит вернуть форму желанию: культуру меры, ответственность, договор, способность удерживать напряжение и поднимать его уровень, а не разряжать в бесконечном потреблении массовых стимулов и впечатлений. Там, где сегодня кажется, что «слишком много свободы», на самом деле разрушенные плотины: река энергии течёт по мутным низинам, потому что ей не задано русло с высокими берегами.

Русь возможна только в связке базовых опор: свободы, эроса, воли, слова, силы, веры и порядка. Свобода без порядка ведёт к распаду, порядок без свободы — к удушению; эрос без воли — к недержанию, воля без эроса — к репрессии; слово без силы — к болтовне, сила без слова — к насилию; вера без свободы — к принуждению, свобода без веры — к цинизму. Жизнь возникает не в крайностях, а между ними — в напряжении и балансе, на том самом Лезвии Бритвы между противоположностями, о котором писал Иван Ефремов.

Если имперский эрос – это насильственное принуждение, то свободный эрос может действовать только договором и коммуникацией, через соблазн того самого Змея, дающего возможность выбора. Достигать свои цели в свободном обществе – значит соблазнять адресата образом своего видения будущего.

Путь Руси — на Лезвии Бритвы: признать силу жизни, дать ей имя и позволить ей течь — но выстроив ей русло с высокими берегами, которое выдержит самое сильное давление и напор. Не убить Змея и не покоряться ему, а вернуть его к жизни и сесть ему на хребет. Потому что только оседланная жизненная сила способна нести народ вперёд, давая ему силы и жажду воли, культуры и будущеего.

Интересно, что у нашего русского Змея Горыныча три головы, а в некоторых вариантах и много больше. И эта многоголовость каждется намёком на множественность ресурсов, заключённых в этой нашей силе. Возможно, это разные приложения нашей национальной энергии, которой мы обладаем, но не чувствуем под спудом имперских запретов и потому боимся: телесная, социальная и духовная; желание, воля и смысл; жизнь, слово и действие. А может еще что-то. У скандинавского Йормунганда энергия была разнесена по фигурам — у него были брат и сестра, каждый со своей функцией, вместе образуя полный цикл витальной силы: жизнь и граница (Йормунганд), разрушение формы (Фенрир), трансформация в небытие (Хель).

А у нас всё как будто собрано в одном теле, нерасчленённое, неразведённое, непонятное, отличающееся лишь головами. Это не монстр, а узел сил, требующий познания, а не уничтожения.

Русский Змей Горыныч охраняет Калинов мост между мирами живых и мёртвых – Яви и Нави. Сторожит ли он его, или ждет, кому послужить проводником между ними? Может, каждая из его голов так же имеет свое имя и роль, как в скандинавской троице? Какие силы и способности он может дать тому, кто приручит его и заставит служить своей воле?

В русских сказках герой неизменно побеждает Змея, срубая ему головы, одну за другой. Тор убивает Йормунганда, и сам погибает вслед за ним, вместе с этим завершая весь мировой цикл. Для средневекового сознания такая логика была естественной: мир выживания, насилия и постоянной угрозы не оставлял пространства для диалога; враг должен быть уничтожен, иначе он уничтожит тебя. Но спустя тысячи лет становится ясно: стратегия тотального «вин–луз» всегда замыкает круг — победитель гибнет вместе с побеждённым. Убивая Змея, герой убивает источник своей силы, и потому сам не может жить дальше.

Но мифология знает и другие, более сложные разрешения конфликта со Змеем — и именно они оказываются продуктивными в долгой перспективе. В индуистской традиции жизненная энергия не уничтожается и не демонизируется: Кундалини-змей свёрнут в самом "подвале", нижней чакре, и подлежит не убийству, а пробуждению и дисциплинированному восхождению. Это опасный путь, требующий формы, меры и наставника, но его цель — не уничтожение силы, а её приручение и интеграция в сознание. Здесь Змей — не враг, а источник роста. Катастрофа возможна не из-за его существования, а от неумелого обращения с ним.

Древнегреческая культура пошла иным, но родственным путём: она не свела жизненную энергию к одному регистру, а развела её по формам, дав им разные имена по области применения. Эрос, филия, агапе — это не одна и та же "любовь", а разные режимы одной силы, в зависимости от точки приложения. Именно эта дифференциация стала признаком зрелой, богатой культуры, способной к обмену — не только телесному, но и экономическому, политическому, символическому. Недаром само появление различённых терминов либидо (имён голов Змея?) совпадает с расцветом торговли, полиса и сложных форм договора: энергия, научившаяся принимать разные формы, становится основой эллинской цивилизации. На этой способности различать, связывать и переводить силу из одного режима в затем вырастает и вся европейская традиция.

Выход из вечного круга борьбы со Змеем лежит не через его подавление и ритуальное убийство, а через изучение, именование, приручение и управление им. Там, где энергия не уничтожается, а получает язык, меру и договор, она перестаёт быть угрозой и становится ресурсом. И именно этот забытый путь — путь не победы над Змеем, а работы с ним — сегодня снова требует осмысления.

...

Учение Христа было направлено не на уничтожение жизненной силы, а на её радикальное превращение. Христос нигде не призывает «убить желание» — Он постоянно говорит о владении собой, о внутренней работе, о переносе центра тяжести из материального в духовное. Его жёсткие формулы — про глаз, который лучше вырвать, про скопство — это не призывы к самокалечению и не морализаторская истерия, а предельный язык для описания опасности неосознанной энергии, доступным языком того времени. Речь идёт не о теле как таковом, а о том, что неуправляемый импульс либидо, его привязка (катексис) к негодным предметам порабощает человека изнутри. Недаром Христос говорит: «Царство Божие внутрь вас есть», уходя от привычных мистических фантазий об иных сверхъестественных мирах — это не указание на запреты и подавление, а призыв к внутренней трансформации.

Более того, в Библии есть прямые образы интеграции змея, а не его демонизации. Достаточно вспомнить слова Христа: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». Змей здесь — образ разума, энергии, проницательности, а не абсолютного зла. Или эпизод с медным змеем Моисея, вознесённым для исцеления: взгляд на змея спасает, а не губит. Это прямое свидетельство того, что змея нельзя просто вычеркнуть из жизни — его нужно поднять, удержать, осмыслить. Христос учит не удушению эроса, а его сублимации в высшие формы: из обладания — в дар, из инстинкта — в ответственность, из импульса — в любовь как акт воли, из реактивной животной самообороны — в сияние любви для всех, как делает и Солнце, чтобы быть истинными сынами Божьими.

Упрощение начинается позднее, когда христианство из духовного пути превращается в институцию госконтроля над массами. Для огромных, плохо образованных, травмированных обществ тонкая психология удержания напряжения оказывается слишком сложной. Амбивалентный Змей неудобен и не нужен государству: требуется рабочая идеология осаждённой крепости, позволяющая перевести внимание подданных на угрозы и под этим предлогом потребовать их подчинения. Проще и безопаснее объявить Змея внешним врагом — Сатаной, грехом, плотью, подлежащей подавлению. Так рождается дисциплинарная модель общества: вместо осмысления — табу, вместо обучения управления своей силой — слепое послушание поставленным сверху авторитетам.

Это упрощение было исторически понятным, но его цена оказалась крайне высокой. Вытеснённый эрос не исчез — он ушёл под землю, в нижний мир Нави, откуда начал напоминать о себе в искажённых формах: лицемерия, фанатизма, тайного разврата, вспышек жестокости, наконец переросших в целые землетрясения бессмысленных человекоубийств — массовые войны, единственной целью которых, кажется, является лишь разрушение и гибель как можно большего числа людей.

Христианство, утратившее язык работы с внутренней силой, постепенно утратило и собственную психологическую глубину. Оно перестало учить оседланию Змея и стало учить его вытеснению в подземелье человеческой души, тем самым ослабив человеческую волю. И сегодня, возвращаясь к истокам для пересмотра и перезагрузки, лучше честнее признать: Христос учил не подавлять энергию Змея, а возгонять её, для чего нужно учиться удерживать её на Лезвии Бритвы.