Оригами

Чжун Хи была самым обычным ребенком. Она любила играть в догонялки с друзьями со двора, любила сладкое и ненавидела чистить зубы. Любила вкусный чай с ромашкой, который варила тётя, любила черную смородину, сладкую и крупную, которую приносил с огорода дядя.

Чжун Хи любила рисовать. Любила смотреть мультики на пузатом бабушкином телевизоре. Любила оригами из кривых обрезков от аппликаций из детского сада.

Чжун Хи была самым обычным ребенком, но судьба решила, что детство долго не продлится.

Почти всю осознанную жизнь она провела в больнице. Врождённый порок сердца. Лечили, но как ни старались полностью избавить малое дитя от страданий не выходило. Из небольшого пригорода по шлось полноценно перебраться в Сеул. Стоило признать, что достойного лечения в земской больнице они бы не получили.

Тётя решила, что оставаться в больнице будет для ребенка лучшим решением. Только вот ребенка никто не спросил.

Она боялась заговорить с кем-либо из отделения. В палате была одна, вторая кровать у окна всё пустовала. Чжун Хи любила смотреть в это окно, потому что то, что видела из своего не утешало – противоположное здание, где лежали уже взрослые. Не дети, а те, чьих страданий девочка никогда не видела. Всегда думала, что после восемнадцати ко всем страшным болезням вырабатывается иммунитет и пропадает вновь к глубокой старости. Что не могут умирать люди, не достигнув пенсионного возраста.

Её мир стремительно рушился с каждой секундой нахождения в стенах больницы. Это не было больно, это пугало. Заставляло маленькое, больное детское сердечко трепетать и биться быстро, так, что медсестры прибегали, проверяя состояние. Стабильное физически. Совершенно неуравновешенное морально.

Она росла. Болезнь не отступала и она смирилась. Даже думала, что это, по сути, бессрочная оздоровительная путевка в санаторий. С трёхразовым питанием, одиночной комнатой и ежедневными, не самыми приятными порой, процедурами. К тому же её навещали чаще, чем любого другого.

Чаще, чем бедного Мен Ги, к которому занятая мать-одиночка приходила едва ли раз в месяц, коротко целуя в лоб и обещая, что станет появляться чаще. Или Ён Ми, к которой приходила сестра, каждый раз обещая, что в следущий вернётся вместе с мамой. И вновь возвращаясь в одиночестве.

К четырнадцати годам от старой Чжун Хи не осталось ничего. Не осталось детской радости от догонялок, потому что бегать запретили строго настрого, чтобы лишней нагрузки на сердце не оказывать. Не осталось страсти к сладкому, потому что в больнице такое позволяли крайне редко и сахарная зависимость сошла на нет. Не осталось любви к тётиному чаю и домашним ягодам. Просто вдруг пропало всякое желание их потреблять. Потому что это напоминало о старой Чжун Хи. Счастливой и беззаботной, какую пришлось похоронить в себе.

Кровать у окна в её палате все так же оставалась пустой. Красивый вид на сад у больницы радовал. Цветы, яркие, живые, в противовес всему тому, что творилось в стенах здания, нагоняющие счастья и какого-то приятного покалывания в груди, не такогоч какое было симптомом болезни – другого. Нежного, детского и восхищённого.

А потом в палате появилась ещё одна девушка в сопровождении медсестры.

Она выглядела растерянной, но не напуганой, какими обычно выглядели совсем новые в больничной жизни дети. Такие обычно смотрели волками на всех, кусали воздух и боялись подпустить слишком близко, огрызались на медсестер, отказывались есть, думая, что вот сейчас, прямо сейчас за ними вернутся родители и скажут, что это было шуткой, что не существует никакой такой болезни и они могу ехать домой.

Эта девушка выглядела бывалой. Чжун Хи даже захотела познакомиться, хотя подпускать к себе людей, таких же как ты, казалось глупостью.

Девушка сидела на краю своей кровати, глядя на чемодан, не разобранный. Один, маленький, совсем жалкий. Чжун Хи вспомнила, с чем перебралась сюда сама. Рюкзак да небольшая сумка, но ей ведь было семь, а этой не дашь меньше пятнадцати.

Ким пару минут сожалела о том, что больше нельзя будет в любой момент подходить и пялиться в чужое окно, ведь место теперь занято. Ещё несколько о том, что места и воздуха в комнате теперь в целом меньше. Остально время она лишь радовалась, что теперь не одна, что теперь есть кто-то, с кем можно поговорить. Если они сейчас смогут подружиться, конечно.

Смогли, как оказалось, дело это вовсе не сложное. Стоило всего-то сойтись на общем диагнозе и проблеме – украденной природой-сукой детство.

Се Ми, как позже узналось, была приятным собеседником. Рассказывала, что до того, как бедную голову заняли только лишь мысли о диагнозе и этот вечный больничный запах спирта, бинтов и физраствора, она много думала об искусстве. Хотела посвятить себя ему целиком, а в итоге оказалась втянута в пучину больниц Кореи, разъезжая от одной к другой по воле тревожной матери. Времени для творчества оставалось крайне мало и нужно было делать выбор. Убить режим, но поддаться вдохновению, или уснуть беспокойно и тяжело, лишь бы не правоцировать лишних угроз стабильному состоянию.

Се Ми красиво рисовала. Чжун Хи думает, что тоже могла бы, если бы не болезнь. Ей нравилось. Но это осталось с той маленькой Ким, которая давно потерялась в прошлом, осталась только чернильной кляксой в собственной истории.

Хан даже сохранила в себе ту частичку детства, которой так не хватало Чжун Хи. Она оставила внутри себя любовь к старым сказкам. Сохранила в себе любовь к чтению. Это помогало развивать терпение и успокаивать нервы. А ещё иногда Се Ми читала Ким. Когда она просыпалась по ночам от каких-то глупых кошмаров. Раньше она подходила к противоположному окну и рассматривала шевелящиеся от ветра густые кроны деревьев. А сегодня так и осталась сидеть на своей кровати, свернувшись и закутавшись. А Се Ми рядом, своим успокаивающим голосом читала не слишком уж веселую оригинальную русалочку.

Чжун Хи через время, через все то время, что общалась с Се Ми, стала замечать, что чувствует себя лучше. И тут не в диагнозе было дело. В самоощущении. Она чувствовала будто тот маленький, неуспевший прожить достойно свои годы, маленький ребёнок восстанавливался по кусочкам.

Она чувствовала, что снова хочет бегать как раньше. Чувствовала яркую потребность в ромашковом чае, который складировала у себя в ящике, и дядиной смородине. Она чувствовала себя живой и совершенно здоровой.

И вспомнила о том самом важном, которое смогла сохранить от матери.

Искусство оригами. Мама мало дала ей, прежде чем полностью скинуть воспитания на сестрицу, но смогла научить делать причудливые фигурки из одной только бумаги. Чжун почувствовала острую необходимость в том, чтобы снова заняться давно забытым головой, но никогда не забываемым телом.

Се Ми великодушно вырвала из альбома пару плотных листов. Чжун Хи почти машинально начала собирать милые фигурки.

Лягушка, цветок, все, что могла вспомнить. Все, чему учила матушка. Все, что так любила маленькая Чжун Хи.

Се Ми радовало то, что она смогла пробудить внутреннего ребенка от вечного сна. Радовало то, что она разморозили некрепкий лёд, открывая себе путь к горячему сердцу. Радовало то, что это смогла сделать только она.

И когда ей в руки со смущённый улыбкой вложили бумажного журавлика – показалось даже, что жизнь в больнице не так плоха, какой казалась изначально.

И больное сердце не запрещает влюбляться. Без памяти и с полной готовностью это сердце руками из груди вырвать, лишь бы навсегда вместе, как девиз чистейшего юношеского максимальзма.

Больное сердце не запрещает творить и они творят. Не запрещает любить и они любят как умеют.