Опыт северной идентичности

Проживая свою стремительно южнеющую жизнь, я наблюдаю, как многое сегодня оттаивает и обретает странную текучесть. Вообще, мы живём в очень текучие времена. Реальность дала кажущуюся непоправимой течь. Считавшееся незыблемым плавится, как мороженое на южном солнце.  На нашем дворе забил фонтан текучей современности. Текучими стали и люди, превратившись в людей-номадов, которые из наших мест начинают свой экзистенциальный транзит в «куда-то туда», в какое-то манящее и многообещающее «нездесь».

Нетвёрдость нынешних времён лишает нас возможности опереться «на», лишает нас права на усталость. Суетные подвижность и ненадёжность, прикидывающиеся развитием, заставляют нас пристальнее всматриваться в грядущее, в которое мы стремительно утекаем. И поможет ли нам всеобщая расплавленность достойно встретить тревожное будущее, это царство Другого и победившей инаковости? А может, стоит воспользоваться шансом, который нам даёт текущая текучая переходность, и размять пластилин сейчасного и наличного на предмет его готовности превратиться в упругий миф,  который поможет смело встретить грядущее, немилосердное к людям переходным, к людям треснутым, обезображенным шрамами-швами между разными эпохами.

Нам нужно очень фундаментально, очень крепко и надёжно запомнить «Север», свою генетическую «северность», не утратить особенную чувствительность к животворящему и формообразующему «холоду». Нам необходимо поиграть в дизайн и архитектуру уютной портативной идентичности, которую можно взять с собой в будущее. Северной идентичности, идентичности Севера. И даже если наши ледники превратятся в цветущие долины, а побережье Северного Ледовитого океана будет усеяно множеством фешенебельных и демократических пляжей, нам необходимо оберегать в себе этот карманный, хорошо упакованный «Север», который когда-то сделал нас способными к великим свершениям.

Пока же современная массовая культура очевидно тяготеет к Югу. Бушует старый новый, появившийся в результате Великой сексуальной революции, подправленный фитнесом/диетами/пластической хирургией культ телесности. Культ раздетости, условной или частичной одетости, зияющей прорехами, которые уже перестают быть прорехами из-за утраты целостности, из-за превращения множества прорех в одну огромную неприкрытость, одну большую дыру — одним словом, сегодняшний телесный проект, сочинённый инженерами «стиля», тяготеет к Югу (широко понимаемому Югу). Носить собственное тело, быть одетым в собственное тело гораздо сподручнее в жарком климате. Современная поп-культура югоцентрична. И только летом Север прикидывается Югом. Иногда.

Югоцентрична и пока ещё не выдохшаяся офисная культура. Офисный быт во главу угла ставит «отпуск», «каникулы». Неведомый Кто-то как бы отпускает офисному пролетариату северные грехи, разрешая недолго погреться на чаемом «Юге», который становится наградой, воздаянием за тягучие дни интерьерного существования. «Юг» превращается в эдакий светский проницаемый рай.

Не стоит забывать, что именно Юг стал средоточием ментальных усилий западной цивилизации по обретению настоящести: так уж получилось, что «неиспорченные», «чистые» дикари проживают в местности с мягким и ровным климатом. Юг стал занятной конструкцией комфортной настоящести, которая вроде бы и есть, и об неё можно расшибить лоб или споткнуться, но которая всё же благоприятна климатически. И именно на Юге Запад хочет поселить свой «Золотой век».

Мы живём во времена разоблачённых и обесчещенных столпов ментального «Севера» — работы, труда, повседневности, дома, семьи  как наиважнейшей партикулярной работы и сделки. Их замещает какой-то странный и подозрительно пахнущий, беспричинный  праздник с усыпанным блёстками южным ассоциативным рядом.

Душная политкорректность, всё более практикуемая сегодня на Севере и мешающая проникновению в наши цивилизационные комнаты северной трезвости, свежего воздуха северной честности, также в чём-то является торжеством ментального  Юга.

Присвоенное когда-то Севером пасхальное христианство, родившееся на Юге, в море света под вечно ясным средиземноморским небом, и трансформированное в рождественское, сегодня тоже ускользает из наших душ. Наши души перестают быть цепкими, отучиваются от техник ментального тела, когда-то позволявших нам безошибочно распознавать добро и зло.

Сбой погодных ритмов неумолимой смены времён года отучивает «Север» от историчности, способности заморозить и сохранить прошлое. Мы утрачиваем способность к ритмичному и регулярному весеннему пробуждению.

Нам необходимо подобрать слова для точного описания северной идентичности. Для меня это кажется важным, так как на смену очень культурной, придуманной, проектной,  очень христианской и домашней нашей дихотомии Восток/Запад, в которой не находилось места для огромного числа других народов, приходит гораздо более фундаментальное и жёсткое противостояние Север/Юг. Нам необходимо распознать, разоблачить подступающий Юг.

И мы способны к этой работе, так как Северу присуща некая символическая ёмкость, большая душевная вместительность. Именно Северу присущи «сны о чём-то большем». Север как среда так навсегда и остался непокорённым. Нам, северянам, когда-то пришлось подспудно смириться с принципиальной непокоряемостью среды. Признав это, мы с головой погрузились в процесс её покорения. Однако всегда в нашем мире оставалось место для воображения, попыток представить непредставимое. Северный проект — какой-то имманентно незавершённый, а значит, чреватый развитием. В нас ещё достаточно места, чтобы понять и принять новые противопоставления, мы готовы перестроить нашу бинарность, нам по силам сыграть в новые яркие, звучные, чистоцветные дихотомии.

А ещё Север как экзистенциальный жанр абсолютно не предполагает смирения. Само существование в северных широтах — подобие гордыни. Само сочетание «северное христианство» звучит довольно абсурдно. Однако именно Север стал оплотом, форпостом христианства. Почему? Север — царство жалости, но не жалкости. Один каролингский король пожалел, что не оказался в окрестностях Голгофы в день, когда распинали Христа: «Уж я бы им...».  Смирение — идеал деятельных, агрессивных, активных. Только неутомимые северяне могут мечтать о смирении.

Север имеет дело с необозримыми пространствами. Северяне вынуждены как-то справляться, управляться, «что-то делать» с пространством. В людях Севера сидит инстинкт заполнения пространства. Мы заполняем пустые места. Люди Севера не терпят пустоты. Когда нам не хватает самих себя для заполнения пространства, мы населяем его знанием о нём, памятью о нём, вещностью о нём.

Северная вещность — особая история. Наша способность к вещности — условие нашего выживания. Наша вещность не обязательно избыточна. Наша вещность обязательно избыточно заряжена целью. Наша вещность стремительна, в неё заложена наша энергетика существования. Наша вещность дарит нам жизнь. Наша северная вещность быстрее и вернее разит врага. Мы доигрались до того, что можем вообще выключить мир, как свет в комнате.

Наши мысли текут по руслам доставшихся нам рек. На Север. Мы умеем созидать тепло. Наши траты обильны. Наши приобретения огромны. Наше будущее чревато вызовами, но мы победим.

Колонка Евгения Фатеева. Какую олимпиаду построят наши чиновники?

@urallive