Only for Fans

Камера погасла, Умути несколько секунд просто сидел неподвижно. Будто не верил, что шум чата наконец исчез. Тишина обычно давила, но сейчас она лишь подчёркивала лёгкое, теплеющее ощущение в его груди, в голове.. внизу живота.

Он провёл рукой по лицу, смазывая остатки макияжа ещё сильнее.  Пальцы его дрожали — не от страха, а от того самого «чая», который слишком быстро расслаблял. 

Отсутствие еды даёт о себе знать. 

Он снова сделал глоток.

Небольшой.

Но из тех, после которых мысли начинают плыть, а эмоции — говорить громче.

— Когда ты рядом… — сорвалось у него, хоть он и пытался остановиться, — я меньше думаю, что всё делаю неправильно.

В висках загудело.

Умути чуть наклонился к нему ближе.

Это было незаметно, почти неощутимо.

Но для него — слишком.

Он закусил нижнюю губу. 

Этот жест он делал всегда, когда чувствовал, что начинает говорить правду.

— Ты поддерживал меня весь вечер, — сказал он тихо, и его голос впервые дрогнул. — Даже когда я был… невыносимым.

Он резко втянул воздух, будто от боли, и отвёл взгляд, чтобы скрыть выражение лица.

— В этом есть маленькая проблема, — выдавил он, глядя куда угодно, только не на Хару. — Я к этому привыкаю.

Руки упали на чужие колени, будто устали держать напряжение.

— Это… опасно.

Он приблизился ещё немного.

На этот раз достаточно, чтобы Хару почувствовал тепло рядом.

И от этого тепла его сердце сбилось с ритма.

Умути поднял на него взгляд — и в эти секунды все стены, которые он так тщательно строил годами, выглядели как картонные ширмы. Он выглядел… живым. Уязвимым. Настоящим.

Слишком настоящим.

— Хару… — голос его стал хриплым. Даже слишком. — У тебя есть ровно две минуты, чтобы уйти в другую комнату. Иначе..

Он не закончил.

И не сможет. 

И это — это сводило Умути с ума сильнее любого алкоголя.

Он выдохнул так, будто держал воздух весь концерт.

— …я сделаю что-то глупое, — наконец сказал он.

Умути закрыл глаза.

На секунду.

На вдох.

Ему казалось, что земля под ним слегка поплыла — но не от «чая». От того, что так близко был человек, из-за которого он терял контроль.

— Ты — худшее влияние, — сказал он тихо, почти с усмешкой, но без злости.

Слишком честно.

Слишком близко.

Слишком опасно.

И слишком хорошо.

— Зато моё любимое.

И две минуты пошли к концу. Умути поддался вперед, запуская руку в чужие волосы и в один миг прокусывая губы Хару до крови. 

Алкоголь. 

Привкус металла на кончике языка. 

Язык, который насильно вторгся в чужой рот. 

Умути ведёт не по-детски.  

Поцелуй. 

Он похож не столько на акт романтичности, сколько на ритуал жертвоприношения. Словно клятва на крови — хранить все эмоции и чувства при себе. Но клятва скрепленная не руками, а губами. Зубами, будто ножами, режущими кожу, выпуская солоноватую кровь. Языком, смакующим металлический привкус. 

Однако признаваться в своей собственной неопытности было куда страшнее осознания процесса. Умути в его глазах был слишком взрослым, слишком опытным, чтобы поспеть за ним даже в поцелуях. Он казался чем-то недостижимым. Яркой звездой, за которой хотелось следовать. Учиться у него. 

Подражать ему. 

Подражать его смелости показывать все то, за что других айдолов тут же начнут отменять. За все эти эмоции и чувства. За всю эту злость, агрессию, искреннее разочарование и печаль. Хару по-настоящему хотел дать лидеру свободу. Хотел, чтобы никакие каменные стены, воздвигнутые вокруг сокровища-души не мешали громко плакать, кричать от ярости или даже просто искренне смеяться. 

Мы все по-своему невыносимы. 

Хару прекрасно это понимал, несмотря на взгляды других участников. Для них он все еще ребёнок, но в моменты искренней поддержки, он становился самым мудрым взрослым. Именно Хару, порой, смотря на мир все еще юными глазами, мог дать самый важный совет, к которому стоило прислушаться. Он никогда не осуждал, не решал проблемы за других. 

Он тихо слушал. 

Изредка прикасался. 

Совсем невесомо, без давления, боясь спугнуть искалеченную душу. 

Но сегодня прикоснулся слишком явно. 

Хару провел по своему колену, пальцами сталкиваясь с рукой Умути. Он сплел пальцы, пытаясь связать их вместе. Пытаясь прижаться максимально близко, дабы не потерять тепло, так приятно контрастирующее с прохладой комнаты. 

Хару потянул руку лидера к себе. 

Тепла мало. 

Слишком мало. 

Он ударился своей грудью о чужую, мысленно проклиная темно-синию кофту. 

Одежда больше не грела. 

Грело тело напротив. 

Грел алкоголь, подстрекающий к действиям. 

С собственных плеч сползла кофта Adidas. Следом рука потянулась вверх, подхватывая вязанную кофту кофейного цвета и стягивая ее с крепкого плеча. Ладонь тут же скользнула вниз, поглаживая оголенную светлую кожу, будто Умути мог в один миг замёрзнуть. 

Холод комнаты неприятно лизал кожу, заставив пальцы сжаться вокруг чужого предплечья. 

Уж лучше замёрзнуть самому, чем позволить огню напротив ослабнуть и потухнуть. 

Хару встал, отпихивая ногами стул с характерным скрипом по полу. Он склонился над лицом Умути, перекладывая руки на его шею. Большие пальцы тянулись выше, поглаживая скулы и щеки, растирая остатки ярких румян. Руки двигались мягко, наперерез животным инстинктам, так ярко раскрывшимся из-за пары глотков алкоголя. Хару чувствовал, как пьянеет. Но далеко не от виски.

Алкоголь глухо стучал в висках — не сильно, не мешая, а лишь размывая ту холодную грань самообладания, за которой начиналась его истинная, необлагороженная тяжесть. Лёгкое опьянение делало его взгляд медленнее, темнее, а мысли — прямолинейнее, чем следовало. Тело реагировало, но разум держал блондина в крепких путах, выход из которого — разобьет сердце человека напротив. 

Умути никогда не позволял себе слабостей, но виски незаметно раздвинуло внутренние барьеры, выпуская наружу то, что обычно пряталось под идеальной сдержанностью: усталость, раздражение… и ту самую опасную честность, которая толкала его на глупости. Глупости, после которых разгребать эти кучи проблем придется долго и муторно, но кого это сейчас волновало?

Хару тянулся к нему — слишком настойчиво.

Пальцы обвивали его руку, тёплые, почти умоляющие.

И вместо того чтобы мягко отодвинуть его, как сделал бы трезвый Умути, он лишь приподнял бровь, позволяя Хару зайти ещё ближе.

Пусть.

Пусть покажет, насколько хватит смелости.

Пусть сам загонит себя в эту ловушку прикосновений.

Умути будет наблюдать, вести к этой ошибке за руку, пока не уронит его в глубокую яму. 

Хару стягивал с него кофту — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть зверя. И именно эта осторожность раздражала сильнее всего. Умути почувствовал, как виски жжёт язык остаточным теплом алкоголя, а в груди поднимается тихое, стальное недовольство.

Он не был слабым.

Не был объектом.

И не собирался быть тем, кого «согревают».

Взгляд его стал тяжелее, чем выпитое виски.

Он знал, что смотрит слишком резко, слишком прямолинейно — и всё же не отвёл глаз.

Он хотел, чтобы Хару видел: опьянение не делает его мягче.

Опьянение делает его настоящим.

Глупым — да.

Но глупым по-своему: тем, кто вместо слов давит тишиной, вместо объяснений — взглядом, вместо отступления — шагом вперёд.

Он наклонился ближе — не трезвым движением, а тем самым пьяным импульсом, который толкает на опасную искренность. Лишь на секунду, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Хару понял: — Хватит играть в тепло.

Эти слова он снова не произнёс вслух, но алкоголь сделал их слишком отчётливыми в его молчании.

И если Хару принёс огонь — то Умути, с лёгким, почти неощутимым опьянением, выбрал холод, который ломает куда сильнее.

Одним точным движением он перехватил Хару за запястье, развернул корпус и вытолкнул его — не грубо, но так, что Хару мгновенно потерял опору и мягко рухнул на диван. Воздух вылетел из его груди, а Умути уже шагал вперёд, как охотник, закрывающий расстояние.

Он навис, упираясь одной рукой в спинку дивана, второй — перехватывая Хару за плечо, так что тот оказался зажат. Рывок — и его пальцы прошлись по шее Хару. 

Резко. 

Отрывисто.

Не лаская, а отмечая.

Не следом — жестом, который невозможно забыть.

Хару дёрнулся под рукой, но Умути перехватил его за шею, прижимая его обратно к дивану.

— Я предупреждал, — коротко бросил он. 

Не приказ — испытание.

Короткое, резкое столкновение взглядов — и Умути шагнул ещё ближе, почти врезаясь грудью в грудь Хару, заставляя того втянуть воздух.

— Моя глупость, — тихо, хищно. — Но бежать уже поздно. 

И это был факт, который уже не подлежит чужому противоречию.

Его ладонь коснулась чужих колен, надвила и заставила ноги разомкнуться. Колено упёрлось между бедер, двинулось чуть дальше и коснулось промежности. Давление не только с психологической стороны, но и внешней — прямое насилие, которое заставляло Умути утробно рычать от удовольствия. 

Он склоняется, словно зверь, который загнал свою жертву в угол. 

Рука на шее. 

Язык на губах. 

Колено между ног. 

На устах усмешка и пьяный румянец, 

Хару нахмурился. Эта лёгкая усмешка. Она бесила. Бесила из-за причины ее появления.

"ААААА ХАРУ ТАКОЙ МИЛЫЙ!"

"Хару такой миленький"

"Привет, Хару, ты такой милый!!!!!"

Стоило комментариям взорваться подобным, как Хару начинал оправдываться. Он хотел выглядеть мужественнее, сильнее и сексуальнее. Наравне с остальными. Но народ не переубедишь.

Точно так же Умути было невозможно переубедить с этой ухмылкой. Оправдания Хару звучали для Умути милой шуткой, ведь и в его глазах, Хару  был уверен, он выглядел просто милым младшим братишкой, нежели крутым парнем, который мог бы побороться за звание самого сексуального айдола.

Эту улыбку хотелось стереть. Смазать остатки помады, превратив улыбку в отвратительный грим с опущенными углами. Чтобы лицо выглядело маской печального Пьеро, вместо наглого Арлекина.

Хару упёрся в плечо Умути, резко надавливая и поднимаясь. Голова лидера упала по другую сторону дивана — прямо на мягкую подушку.

— У жертв тоже есть преимущества, — усмехнулся Хару, хватая край черной футболки и оттягивая ее наверх.

Перед глазами — светлая гладкая кожа, напряженные мышцы на подтянутой фигуре. Блестящий пирсинг, почти полностью заживший, а выше — неравномерно вздымающаяся грудь.

Хару припал к ней губами, сразу же захватывая розовую бусинку соска. Обведя сосок языком, он стиснул его зубами, слегка оттягивая.

Край футболки Хару поднёс ко рту Умути.

— Лидер может исполнить каприз макнэ? — снова игриво прикусывая сосок, Хару просунул чёрную ткань в рот Умути, погружая вместе с ней два пальца.

Пальцы давили на язык, вызывая неприятный рвотный рефлекс. Проникали глубже, заставляя задыхаться. Тёрли тканью язык, высушивая его, не давая слюне появиться вновь.

Хару проложил языком мокрую дорожку от груди до голых, ярко-выраженных ключиц, впиваясь в них зубами, как собака в брошенную кость. На бледной коже расцветали алые следы с ароматом крови. Укусы дублировали засосы, отзеркаливаясь. Язык продолжал рисовать незамысловатые узоры, пачкая солоноватое тело с ярким запахом горького цитруса.

Хару стащил футболку Умути окончательно, тут же прижимаясь языком к языку. Передавая скользкую слюну в чужой рот, словно давая напиться после долгого сушняка. Пальцы обвили шею, ладонь прижалась к кадыку. Хару медленно, массажными движениями, двигал ладонью вверх, словно выталкивая и выдавливая из чужого горла хрипы и стоны.

Другой рукой Хару шустро разделался со штанами. Будь он карманником, сколотил бы состояние с такими юркими шаловливыми руками. Хару не стал ждать, сразу же приступил к делу, облизав пальцы и проникнув в Умути.

— Расслабься, — тихо, но со сталью в голосе приказал Хару, отрывая руку от чужой шеи и звонко шлепая по голому бедру, — Если ты показываешь клыки, то я тоже. Беру пример со старших, — Хару оскалился, проводя языком по зубам.

Сердце гулом отдавало ритм в голову. Виски уже почти выветрился. На его место пришло возбуждение. Собственный член истекал смазкой, мелко подрагивая. Хару стиснул зубы, вытаскивая пальцы и цепляясь за тонкую талию напротив.

Одним движением Хару перевернул Умути на живот, одним резким движением заполняя его до упора. Он откинул голову назад, не сдерживая рычания. 

Пальцы зарылись в волосы, накручивая толстые пряди на кулак и оттягивая. Ладонь давила на затылок, а вторая рука придерживала бёдра, заставляя прогнуться в пояснице до хруста позвонков. Хару навалился всем телом на Умути, кусая покрасневшее плечо, переходя на шею.

Дыхание обжигало. Укусы стали поверхностной болью. Через следы от зубов горячий воздух рта проникал прямо под кожу Умути, словно укол тяжёлого наркотика. Хару языком зализывал раны, как заботливый зверь. Губами повторял болезненные узоры, пуская по ним удары тока, заставляя мелко дрожать.

Бёдра двигались сами по себе, не давая ни секунды на передышку. 

Грубо. 

Глубоко.

Опасно.

— Ты и правда невыносим, — шепнул Хару, оттянув волосы и склонившись над ухом Умути.

Язык коснулся мочки уха, а губы тут же обхватили мягкую кожу, посасывая ее, согревая и превращая бледность в ярко-алый цвет. Холод, выбранный Умути, медленно падал перед огромным ритуальным костром.

— Но именно это тебя и красит, — Хару подхватил пальцами подбородок лидера, разворачивая измазанное в макияже лицо на себя и, наперерез грубому темпу, мягко прижимаясь к чужим губам.

Умути едва не улыбнулся сквозь напряжение. 

Вес Хару давил на спину, но вместо того чтобы расслабляться, Умути напряг тело, выгибая поясницу, чтобы чувствовать и удерживать контроль над ситуацией. Лёгкое опьянение слегка кружило голову, делая ощущения ярче, но не отстраняло его от желания покорить и сломить.

Он резко уперся руками в диван, пальцы вдавились в мягкую ткань, ногти впились в обивку, и бедра сами начали движения, подстраивая тело под себя. Хару пытался двигаться уверенно, но каждый толчок встречался сопротивлением — не открытой борьбой, а скрытой игрой силы, лёгким давлением, точными движениями.

Губы Хару коснулись плеча, оставляя едва заметный след укуса, чтобы ощутить реакцию тела. Дыхание Умути стало прерывистым, с лёгким рыком, когда он одновременно отталкивал и тянул к себе Хару, играя с границей контроля. Каждое движение его бедер было как мягкий вызов — «Я не просто подчиняюсь, я делаю это на своих условиях».

— Думаешь, что сможешь управлять мной полностью? — прошептал он сквозь зубы, слегка прикусив нижнюю губу. Его голос дрожал, но в нём звучала стальная уверенность, смешанная с азартом.

Хару попытался глубже, но Умути мгновенно сжал ладонью его бедро, подтянув к себе, и провёл рукой по ягодице с лёгким давлением, с царапинами, которые оставляет, подобно метке. 

Показывает — здесь он диктует ритм. 

Лёгкое опьянение делало движения смелее, дерзкие рывки собственными бедрами создавали впечатление, что Хару уже теряет часть контроля.

Губы и зубы оставляли следы на шее и лопатке, но это было не просто удовольствие — это был сигнал: «Я могу быть мягким, могу быть опасным, но подчинение не значит полная потеря власти». 

Ладонь сжимала темный затылок, пальцы заплетались в волосы, а другая рука придерживало тело на весу. 

Лёгкое опьянение смешалось с адреналином: сопротивление стало игривым, но дерзким, дыхание Хару — инструментом, который Умути использует для управления моментом. 

Тело лидера скользит, изгибается, обвивает разум темноволосого, заставляя следовать за собой, и в этом хаотичном танце страсти и контроля Умути ощущает полный кайф — он не потерял себя, он сам диктует правила, даже когда кажется, что сдаётся.

Стон. 

С резким рывком Умути переворачивает Хару на спину и уверенно садится на его бедра, ощущая напряжённые мышцы под собой, контролируя вес и положение. Его руки коснулись груди, удерживая близко, а губы скользили по плечу и шее, оставляя едва заметные следы — мягкие, но дерзкие. Каждое касание было одновременно игрой и вызовом:

 «Я могу быть податливым, но правила здесь мои».

Дыхание Хару стало прерывистым, смешиваясь с его собственным. Маленькие движения бедрами Умути задавали ритм — едва заметные толчки и лёгкие рывки создавали ощущение борьбы, но без открытого конфликта. Он позволял Хару действовать, но каждый шаг подчинял его условиям, слегка направляя движения, оставляя место для ответа, но контролируя момент полностью.

— Не забывай, кто здесь Мамочка, — прошипел он сквозь зубы, дыхание горячее, губы едва касались шеи Хару. В этом шёпоте была сталь и провокация, вызов и приглашение одновременно. Его глаза блестят из-за слез, пульс учащён, но он держит себя в контроле. Каждое движение, каждый укус, каждый толчок бедрами — сигнал: он не просто подчиняется, он создаёт правила этой игры заново.

— Хорошо, мамочка, — промурчал Хару, напрягая пресс и поднимая корпус. 

Движения с лёгкой дерзостью, меняя угол наклона, слегка отталкивая и притягивая Хару, оставляя следы на шее и плечах. Лёгкое касание зубов, почти незаметные укусы — это был язык власти, тонкая игра контроля. Руки управляли положением Хару, удерживая и направляя, создавая ощущение, что даже когда он кажется покорным, он задаёт правила всей игры.

Опьянение добавляло смелости, каждое движение стало дерзким, инстинктивным, наполненным напряжением и страстью. Стоны стали громче, всхлипы отбивались от стен комнаты.

Тело Хару подстраивалось под ритм Умути, который с лёгкой игривостью контролировал темп, угол и давление, создавая тонкую игру между сопротивлением и подчинением, между провокацией и ответом.

Глаза блестели, дыхание учащалось, пальцы слегка сжимали плечи, бедра ритмично двигались, губы оставляли следы на плечах, шее, лопатках — всё было частью игры, в которой власть и страсть переплетались. Он чувствовал абсолютное удовольствие от контроля и близости, от тонкой грани, где напряжение, дерзость и эротическая интрига сливались в единый танец.

Ритм испульсом отдавался в руки. Ладони становились плетью, замахиваясь, звонко ударяясь о голые бедра Умути. Шлепки разносились по комнате, кажется, слишком громко. Бледная кожа алела под ударами. Хару лишь на секунду задумался, что было бы приятно увидеть, как лидер страдает на следующий день, стараясь максимально невозмутимо сесть на стул. 

Пальцы обвили острый подбородок, поднимая голову вверх. Язык прижался к ложбинке между ключиц, словно пытался проникнуть в "ямку души". С лёгким нажимом, Хару поднялся языком вверх. Вдоль шеи. Обводя кадык, мягко щекотя кожу. В конце пути, остановившись у подбородка, Хару слегка прикусил его, губами спускаясь обратно. 

Казалось, что виски стал частью Умути. Тело, так плавно, но так точно насаживающееся на член, пьянило лучше любого алкоголя. Хару присосался к кадыку, словно через него мог насытиться остатками терпкого янтарного напитка. 

— Надо запомнить марку, — прошептал Хару, надаваливая на нижнюю губу Умути большим пальцем. 

Рот Умути покорно открылся. Хару высунул язык, проникая внутрь глубоко, но почти не используя губ. Языки столкнулись в борьбе за первенство. Умути, выбравший холод, как способ защиты. И Хару, отчаянно пытающийся согреть — растопить сердце Снежной Королевы, опьяненной не только шотландским виски, но и телом напротив. 

Хару обнял Умути за плечи, возвращаясь в лежачее положение, утягивая лидера за собой. Он уткнуться носом в перекат плеча, втягивая терпкий запах цитруса наряду с потом, виски и кровью от укусов. 

Хару подогнул ноги, приподнимая бёдра и входя под новым углом. На этот раз медленно. Мучительно. Дразняще. Он рястягивал удовольствие, словно переливал мёд тонкой струёй. Упивался стонами и хрипами в самое ухо, от нетерпения покусывая и без того изувеченную своими зубами кожу. 

Хару сделал еще несколько глубоких толчков, сопровождаемых задержкой дыхания, дабы не закричать от наслаждения от чужого тела. Хару вцепился пальцами в предплечья Умути, выходя из него и кончая, пачкая тёмную обивку дивана. 

— Надо тебя выводить из себя почаще, — переведя дыхание сказал Хару, погладив Умути по волосам и мягко целуя в лоб.