Only for Fans

Концерт начался ещё до того, как они вышли на сцену — с хаотичных криков закулисья, сбивчивых инструкций и беготни, которая не прекращалась ни на секунду. За кулисами витал густой запах нагретых прожекторов, влажного кабеля и нервов. 

Слишком много нервов. 

Слишком много стресса и агрессии. 

Администраторы метались, как будто кто-то держал их на натянутой струне, умолчим факт того, что этим «кто-то» был Умути. Микрофоны проверяли трижды — и всё равно звук периодически пропадал, свет мигал. Тайминг уже пропал из нужного раздела времени, а они стояли в тёмном коридоре, слушая как фанаты снаружи скандируют их имена, не представляя что происходит внутри.

Руи перед выходом сжимал микрофон так, что побелели пальцы. Хён пытался откинуть волосы назад, но руки дрожали.

Хару ходил взад-вперёд, будто мог разойти напряжение шагами. Умути молча смотрел на сцену, где за пару секунд до выхода снова что-то искрило.

Когда они шагнули в свет прожекторов, зал взорвался. Но этот взрыв был другим — не чистым, радостным лайтом, а смесью восторга с тревогой. Люди были уставшими. Промокшими. Задержавшимися слишком долго. Их глаза сияли, но в каждой улыбке был оттенок «мы ждали». И они это чувствовали.

Но когда этот хаос был позади.

И то, что они вынесли с собой — это не облегчение, а тяжесть. Усталость. Злость. 

Тяжесть ожиданий.

Тяжесть чужого разочарования.

Тяжесть собственной бессилия.

Когда дверь номера наконец закрылась за их спинами, вокруг будто сразу стало тише — так резко, что уши зазвенели. 

После шума арены, хаоса закулисья, криков, беготни и бесконечного напряжения эта тишина казалась почти нереальной. Слишком спокойной. Слишком неподвижной для людей, которые только что выложились до последней капли.

Коридорный свет ещё дрожал в их глазах, и всем четверым понадобилось несколько секунд, чтобы хоть как-то сфокусироваться. Комната была просторная, разделённая стенами на две зоны — гостиную и спальни, — но сейчас казалось, будто эти стены давят, воздух тяжёлый, а каждый вдох глубже предыдущего.

Хён первым сорвался с места. Он молча прошёл мимо ребят, даже не сняв одежду после выступления, и исчез в ванной. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно, но слабое эхо его шагов ещё долго тянулось в тишине. Из-за двери послышался шум воды — Хён включил душ на максимум. 

Никто не стал спрашивать, всё было понятнее слов.

Руи дошёл до дивана и рухнул — раскинув руки, будто его бросили на поверхность и забыли выключить гравитацию. Спина прогнулась, голова откинулась назад. Взгляд потухший, стеклянный, дыхание хрипловатое после вокальных партий и адреналина, который резко схлынул.

Хару подошёл позже. Он не позволил себе упасть так же бесформенно. Напротив, он аккуратно опустился рядом, взял Руи за руку, притянул к себе, обнял так, чтобы тот мог спрятать лицо у него под подбородком. Их дыхания постепенно выравнивались — как будто оба пытались синхронизироваться, чтобы не развалиться полностью.

— Отдохни, Руи, — тихо шепнул Хару, гладя его по плечу.

Руи лишь кивнул, коснувшись лбом его груди. Глаза у него были закрыты, ресницы дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое никак не отпускало.

Умути стоял чуть позади, неподвижный, как статуя. Несколько секунд он смотрел на друзей, будто пытаясь убедиться, что они в порядке. Потом глубоко вдохнул и шагнул к зеркалу у стены. 

Свет неоновый, холодный, беспощадный — отражение было ещё хуже, чем он ожидал.

Он выглядел уставшим до ломоты: глаза красные, под ними — тени, губы пересохшие, волосы в беспорядке после нескольких переодеваний и танцев под прожекторами. На лице размазанные следы легкого грима, которые он так и не успел смыть. 

Что-то в этом виде вспыхнуло в нём как спичка.

Резко, без предупреждения, он ударил ладонью по столешнице под зеркалом. По комнате прокатился глухой звук, стеклянные флаконы духов слегка подпрыгнули.

— Да что это вообще было?! — Он прошипел, наклонившись к зеркалу. — Это… это несерьёзно! Это не организация, а хаос какой-то!

Хару поднял голову, но ничего не сказал — только внимательно смотрел. Он понимал, что на концерте был обратный отсчет. 

Только обратный отсчет не для фанатов, а для Лидера. 

— Они были не готовы ни к чему! — продолжал Умути, будто вся злость наконец нашла выход. — Свет — задержка, звук — провал, расписание — кто его вообще видел? Мы выходили на сцену как слепые котята! И кто в итоге виноват? Мы. Конечно, мы! Кому ещё достанется?

Он говорил всё громче, но в голосе всё равно чувствовалась не агрессия — скорее отчаяние, желание оправдать не себя, а тех, кто ждал.

— Они стояли там под дождём! Часами! — теперь он сказал это почти срывающимся голосом. — Я видел их лица… Я видел, как они смотрели. Разочарование. Усталость. Они же пришли ради нас, а в итоге получили… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Получили сырость, задержку и звук, который хрипел на каждой второй ноте!

Руи приподнял голову, медленно, будто после сна.

— Умути… — его голос был тихим, хриплым. — Пожалуйста. Не надо так.

— А как надо? — Умути даже не обернулся, его отражение смотрело прямо в него же. — Как мне просто сделать вид, что всё нормально? Что мы не подвели людей? Что они не ушли домой расстроенными?

Хару осторожно погладил Руи по шее, затем сказал:

— Мы делали всё, что могли. И они это видели.

Умути выдохнул резко, словно воздух обжёг лёгкие. Опёрся руками о столешницу и закрыл глаза.

Несколько секунд никто не говорил. 

Только шум воды в ванной и тихое, почти синхронное дыхание Руи с Хару.

Хен вышел из ванной уже в халате, волосы мокрые, капли воды стекали по вискам. Он оглядел комнату — Руи, почти спящий в объятиях Хару; Умути, склонившийся над столешницей; тёмный воздух комнаты.

Он подошёл к Умути, положил ему руку на плечо.

— Хватит, — сказал он негромко, но твёрдо. — Это было тяжело. И это было плохо. Но это не наша вина. 

Не сегодня. 

Не в этот раз.

Умути наконец поднял голову. Его лицо было напряжённым, но злость уже ушла, оставив только усталость — тяжёлую, вязкую, липкую.

— Я знаю, — прошептал он. — Просто… Вы говорили перестать всё держать в себе, но..

— И не держи, — спокойно ответил Хен.

Хару улыбнулся уголками губ и чуть крепче обнял Руи, который уже почти провалился в сон.

Комната снова погрузилась в тишину — но теперь она была не пугающей. Скорее, исцеляющей. Тёплой. Понимающей.

Сегодня можно было позволить себе рухнуть.

Можно было быть уставшими, злиться, жаловаться, молчать.

Они были вместе.

И этого — хотя бы на эту ночь — действительно хватало.

— Нам стоит немного уделить время им, — он со вздохом отстраняется от Хёна, который уже успел проследить взглядом за сползающим Руи на чужие колени. — Я проведу трансляцию и поговорю немного с ними, а вы — отдыхать. 

Руи уже полностью погрузился в сон, сжимая талию Хару, как мягкую игрушку. От усталости, слишком расслабившей тело, слюна оставила мокрое пятно на чужом колене.

Казалось, Хару вообще не замечал неудобства. Его мысли были прикованы к Умути. Сознание всё никак не успокаивалось, рисуя образ злого лидера. Со смазанным макияжем,  растрепанной причёской, напряженными от ярости мышцами и громким срывающимся голосом.

— Руи, пойдём в кровать, — тихо позвал Хён, подходя к дивану и прикасаясь к волосам спящего, — Давай-давай, Хару тоже хочет отдохнуть.

Ответом было лишь причмокивание, на которое пришлось среагировать закатанными глазами. Хён осторожно завёл руки под Руи, насильно отодвигая его от младшего.

— Давай, спящая красавица, имей совесть. А ты, — Хён вздохнул, обращаясь к Хару, — Сходи к нему. Ему сейчас лучше одному не оставаться.

Хару лишь тихо кивнул.

Вырвавшись из объятий Руи, Хару поспешил за Умути. Лидер в это время как раз настраивал камеру.

— Что ты тут делаешь? — голос был всё еще напряжен. Было видно и слышно, как Умути старался расслабить себя насильно.

— Побоялся, что оставшись один ты либо раскричишься, либо расплачешься, — Хару легко улыбнулся.

Парень присел рядом, кладя руку на спину Умути и медленно, успокаивающе поглаживая. Раздраженного человека раздражает всё. Хару был не готов отпустить Умути в одиночку поговорить с фанатами. Не то, чтобы он не доверял в спокойствие собственного лидера. Скорее, часть его самого желала извиниться. Извиниться за весь тот бардак, произошедший на концерте и еще задолго до него. Извиниться, чтобы Умути не брал это бремя в одиночку.

— Может принести выпить?

— На трансляции? — указательный палец вдруг замер над иконкой приложения. Умути обернулся на Хару, смотря на него максимально уставше, но в то же время раздражённо, — И что о нас тогда подумают? Представь себе, что я пытаюсь извиниться перед людьми, которые несколько часов стояли в холоде, пока мы были в максимально комфортных условиях, и тут я начинаю трансляцию с бутылкой в руках. Хорошенькое дело — поднасрать фанатам и пойти выпивать.

Голос почти сорвался на очередную порцию криков. То ли от собственной усталости, то ли от резкого осознания усталости остальных ребят, крик всё же был подавлен.

— Я не предлагаю тебе выпить, — Хару улыбнулся, встав и подойдя к маленькому холодильнику.

В мини-баре всё в лучших традициях алкоголя. От самых слабых, до самых крепких градусов. Рука схватилась за бутылку шотландского Glenfiddich. Хару взял со столика рядом две чайные кружки, наливая в каждую виски.

— Я предлагаю выпить чай, — Хару поставил перед Умути чашку, — Никто даже не поймёт. А тебе надо расслабиться. Ещё чуть-чуть и тебя можно будет использовать как оружие массового поражения, — Хару усмехнулся, легонько пихая лидера в плечо, — Включай. Я готов.

Камера едва щёлкнула, запуская прямой эфир, и первое, что фанаты увидели, — это светлая, отдающая золотом прядь волос обмотана вокруг пальца. Умути сидел на стуле, склонившись ближе к экрану, и его рука не переставала машинально накручивать мягкий локон. Он делал так, когда волновался.

На лице ещё оставались следы размазанных теней — он и не думал их убирать перед трансляцией. А настроение… Настроение у него прыгало, будто кто-то переключал каналы в его голове. 

Один комментарий — и уголки губ дрожат, готовые сложиться в улыбку. 

Другой — и взгляд резко сужается, челюсть напрягается. 

Ярко светился экран, отражаясь в его глазах, а пальцы всё крутили и крутили блондинистую прядь, будто она могла заземлить его нервную систему.

Хару сел рядом, но почти сразу устало привалился к столешнице, держа в руках стаканчик с лапшой. Он ел так, будто впервые добрался до еды за сутки, и даже не пытался скрыть, что рот у него набит.

 Умути с этого в моменте «умилился». 

— Ты серьёзно? — промямлил он нечленораздельно, пытаясь разглядеть чат. — С молоком… и солью? Прям солью-солью?

Умути бросил на него взгляд — тот самый «ты сейчас издеваешься?» — но взгляд тут же смягчился, когда в чате фанаты начали активно обсуждать уйгурский чай.

— Да, — сказал он, чуть вздохнув. — Это не смешно. Настоящий уйгурский чай — это молочный чай с солью. Иногда — если в деревне или у старших — добавляют масло. Но это очень… Домашнее. Успокаивающее.

— Домашнее? Солёное молоко? — Хару с круглыми глазами, полными деталей, пытался уловить вкус в голове. — Ты точно ничего не скрываешь?

— Ты просто не пробовал.

Умути привычным движением снова накрутил прядь плотнее. Настроение, казалось, опять менялось — он то улыбался уголком губ на тёплые комментарии, то вдруг замирал, когда фанаты спрашивали о здоровье группы.

 Время от времени подносил свою кружку к губам — маленькие, осторожные глотки, будто он боялся, что кто-то через камеру почувствует, что «чай» чуть крепче обычного.

В чате проскочило: «Как вы снимаете стресс после концертов?»

И будто только ждал этого вопроса, Умути оживился.

— О! Сейчас.

Он наклонился и достал своего маленького товарища. 

— Это Юю, я вам уже показывал, — сказал он с такой теплотой, словно говорил о родном ребёнке. — Мой главный анти-стресс. Смотрите, какой идеальный. Вообще не осуждает. Всегда слушает. Всегда красивый.

Хару, уже проглотив еду, хмыкнул:

— В отличие от тебя, когда ты злой.

Умути фыркнул, но в улыбке проскочила искренняя нежность. Он развернул так, чтобы всем было видно Юю. Чат взорвался сердечками.

— Юю идеален. Я идеален только под вопросом, — признал он.

Однако стоило появиться очередному комментарию о том, как ребята выглядят уставшими, как настроение снова качнуло. Прядь блондинистых волос тут же оказалась на пальце. 

Локоть дернулся. 

Челюсть напряглась.

— Устаём, — наконец выдохнул он. — Очень. Вы не представляете. Ты отдаёшь всё на сцене — всё, что внутри было. Минут десять никто не говорит. Потом идём смывать макияж… И всё. Только кровать. Даже телефон сил нет брать.

Он снова сделал глоток «чая». 

Лицо чуть расслабилось.

— Но мы правда стараемся оставаться с вами на связи, — сказал уже намного мягче. — Просто силы иногда… заканчиваются.

Он снова взял кружку, посмотрел в неё с видом «я заслужил ещё глоток», сделал маленький глоток — и снова начал читать чат, то радуясь сообщениям, то слегка морщась.

Прядь волос всё так же крутилась вокруг пальца.

Юю спокойно сидел рядом.

Хару сидел рядышком, уже не жуя, но с самым внимательным и мягким взглядом.

— Ладно, — сказал Умути, наклонившись ближе к камере. — Я с вами. Я… почти спокоен. Это мой потолок спокойствия на сегодня.

Он поднял кружку, будто чокаясь со зрителями:

— И да, это чай. Настоящий. Чай. Самый что ни на есть… чай.

Тихий смех донесся со стороны Хару и впервые за вечер на лице Умути появилась не натянутая, не нервная, а настоящая, теплая улыбка.