What a wicked game to play

Минхо медленно зажмуривает глаза. В ушах все еще слышатся растворяющиеся в воздухе удары мечей друг об друга, надрывные крики и стенания, с которыми воины падали наземь и испускали свой последний вздох. Под веками расплываются яркие картины: поле битвы заполонено черными и голубыми цветами, в которые одеты сражающиеся, что заносили свои мечи с таким гневом и решительностью побороть врага, а реки крови, словно горящая лава, располосовали землю. И видеть это так... неприятно.

Он ощущает на кончиках пальцев темную энергию, которая, почему-то, с каждой секундой будто утекала, и несмело сжимает ладони в кулаки в попытке остановить это. В животе словно что-то засело, что-то острое вонзилось в плоть, прорубая путь наружу через внутренности и не давая и вздоха сделать. Он понимает, что ему должно быть больно, что агония должна обрушиться на его разум и прижать его к земле, но все, что он чувствует, это окутывающее тепло, которое крепко удерживает, не давая упасть.

Звуки становятся все тише и тише, пока вовсе не замолкают, оставляя лишь звук сбитого дыхания, но Минхо чувствует, что все еще не может вздохнуть. Внутри все бушует и бесчинствует, когда он понимает, что все же стремится оказаться на земле. Колени его подкашиваются, но спина не встречается с твердой поверхностью, а тепло лишь становится ощутимее и сильнее. Чьи-то горячие ладони хватают за плечи, и Минхо падает на чужую грудь, которая под ним часто вздымается, и Ли становится еще теплее.

Когда он распахивает глаза, закатное солнце, что скрывало свои лучи за темными облаками, все же омывает его силуэт прощальным прикосновением, пробиваясь через густую завесу. Бой продолжается где-то внизу, пока он ощущает, как собственная кровь, капля за каплей, впитывается в землю, унося с собой последние силы. Он чуть поворачивает голову, и все встает на свои места.

Темные глаза, в которых Минхо никогда не видел ненависти и злобы, как во всех других, которые когда-либо встречал, заполнены солеными слезами, что дорожками сбегают вниз по бледной коже, смывая кровь. Лицо, что всегда встречало пыл Ли со стойкостью, с хладнокровностью и с изящной маской правоты, вдруг наряжено в выражение неутолимой боли и отчаяния. Черты, что раньше казались непоколебимыми, какие бы слова Минхо не находил, чтобы сбить это выражение, потеряли свою силу и все, что показывали, это горечь и сожаления, умытые блестящей влагой. Вот уж это он никогда не думал застать живым. Но, видимо, единственным способом увидеть такого Сынмина была только смерть.

Ему хочется протянуть руки, коснуться холодеющими пальцами теплой кожи и стереть с этого знакомого лица такое чуждое выражение. Хочется крикнуть, чтобы перестал, чтобы вновь натянул свою маску, но даже воздух все еще не попадает в легкие. Он ощущает на губах обжигающую кровь, ее вкус — на языке, а на зубах — густота. Он переводит расфокусированный взгляд ниже и смотрит на меч, торчащий из его живота. Меч, который так много раз сталкивался с его собственным. Рукоять слабо сжимают длинные пальцы, которые заметно дрожат, и Минхо никак не может понять.

Почему Сынмин, человек, который всегда был по другую сторону, который всеми правдами пытался бороться с Минхо и избавить мир от его зла, сейчас так нежно держит его на руках и плачет навзрыд? Почему? Почему на лице его такое сожаление, когда все, чего он хотел, — это убить? Почему, когда, наконец, сделал это, так отчаянно рыдает?

На его черных одеждах крови не видно, но он ощущает, как в начинающем неметь теле ее становится все меньше. Чужие пальцы вдруг прижимаются к тому месту, откуда торчит меч, да так сильно, что боль начинает прорываться через дымку бессознательности. Он снова переводит взгляд на Сынмина. Тот второй рукой мягко придерживает его затылок, а слезы с его щек срываются прямо на лицо Минхо. И старший ощущает их соль каждой порой.

— Минхо!

Глаза в глаза, и Минхо резко вздыхает, заставляя каждую клеточку тела вопить от жгучей боли.

И резко, будто его утягивает в какой-то водоворот, обстановка начинает меняться. По бокам поля зрения крутятся яркие цвета, сливаясь в замыленное нечто, а вот лицо перед ним остается все таким же четким. Только влажные дорожки высыхают, волосы становятся короче, одежды меняют свой цвет, но в глазах все та же тревога.

— Минхо?

Он будто снова открывает глаза. Осколки души словно собираются воедино, и он делает еще один вздох. Легкие не обжигает. Вкуса крови больше нет на языке, и он причмокивает вновь послушными губами, ощущая, как брови его хмурятся. И тогда он осознает, что все еще смотрит в темные глаза. Мир вокруг, на который он не обращает внимания, совершенно иной, незнакомый. В нем нет места темной энергии и войнам. В этом мире человек, что убил его минутами ранее, смотрит с нежностью и волнением, и даже немного придвигается туловищем навстречу.

— Ты подавился что ли?

Голос его светлый, как ясный день. В нем нет той холодности и сдержанности, с которой всегда встречался Минхо, и он хмурится лишь сильнее.

Что за злобные игры?

Он оглядывается по сторонам. Люди в странных одеждах снуют туда-сюда с яркими подносами в руках, громко переговариваются и смеются. Их окружают столы, за одним из которых он и сидит, пока Сынмин, совершенно чужой и незнакомый, пристально на него смотрит. Сердце его бьется так быстро, и он вдруг осознает, что оно живое. Он хватается за живот, но боли не ощущает. Руки его чисты.

— Ты меня пугаешь, хён.

Голос вновь заставляет поднять глаза. Сынмин мягко улыбается и бросает короткие взгляды на проходящих мимо. Он будто пытается понять, что происходит.

— Я всего-то предложил угостить тебя твоим любимым пирожным, а ты так себя ведешь, будто из другого мира пришел, — Ким губу надувает, и Минхо поражается еще сильнее.

Хочется схватить за воротник, хорошенько встряхнуть и сказать, чтобы объяснил, но в следующую секунду голову его заполоняют воспоминания. Кажется, что не его, что чужие, но чем больше их становится, тем роднее они ощущаются.

Любящие родители, что все время уговаривали маленького Минхо смотреть с ними телевизор. Родители, которых у него не было там, но которых он всегда хотел. Мальчик, которого родители называли их вторым сыном. Надоедающая школа, в которую ходил пешком и попавшейся по пути веткой собирал утреннюю росу. Школа, в которую там он никогда не ходил. Мальчик, что все время шел рядом с ним, смеялся и жаловался на жуков. Университет, попасть в который было его мечтой. Мальчик, который вырос, но губу все также дует и смеется все также искренне.

Черта размывается под давлением всего этого, и Минхо уже не понимает, кто он такой и где его место, в каком из двух миров, из какого он на самом деле пришел. Но помнит он все. В том мире, где руки были чернее ночи и повелевали созданиями, созданными тьмой, время его закончилось. В том мире, где рука единственного человека, который хоть что-то значил, стала последним, что он ощущал.

И только благодаря этому понимает, что место его не где-то конкретно, а с кем-то конкретным. Он не знает, сколько жизней и миров он прошел, чтобы, наконец, понять это. Но он прямо здесь, живой и дышащий, с бьющимся гулко сердцем, заполненным таким спокойствием, какого, кажется, не ощущал никогда. Все вокруг странно, но уже не ново. Какая часть его понимает, что это за место и почему он здесь, но Минхо пока ее не слушает. Лишь смотрит открыто в глаза напротив и улыбается, кажется, первый раз так нежно.

Он не может сказать, что это: судьба, новая реальность или еще один шанс. Но он ощущает, что, что бы это ни было, руки его сами хватаются за это, когда голос его произносит:

— Что ты там про пирожное говорил?