Он(и) «нежить»

Никогда раньше не было так больно механическому сердцу. Слишком больно, чтобы задумываться о своей нечеловеческой оболочке. 

Прутья пронизывают тело, а провода соединяют металлический череп с каркасом, на основе которого он состоит. Холодный металл, то и дело ломающийся под крики и ненавистные удары всем попадающим под руку его создателя. Такого жестокого, но такого больного душой.

Как бы Роболошка ни любил Лоло, ему очень больно. Ему так больно, что он начинает верить в своё духовное состояние, в душу, которая заселяет «нежить» — ведь так его зовёт он.

По утрам, заместо «доброе утро» — «не хочу тебя видеть» или ещё хуже: «пошёл прочь». 

Заменой: «я тебя ценю» будет «ненавижу тебя, нежить» или простое «железка».

И даже так, Роболошка думает, что его любят как могут. С чёрствыми и ледяными словами — они холоднее железных рук и взгляда пластиковых глаз, которые светятся в темноте. Его улыбка, которая не может сползать с механического лица. Она выглядит натянутой, когда даже щёк нет — на их месте прибито два куска железа и гвозди на месте уголков рта, у которых, казалось, появляются ямочки. Эти ямочки глубокие, пробитые наглухо.

Он привык бить его со словами: «Бью не потому, что я люблю, а потому что меня любишь ты». Грязные плевки и следы разбитых костяшек.

Робо больно, ведь он страдает, потому что не может любить такого урода — себя.

«Чтобы любить других, мне нужно научиться любить себя». — Как-то в пьяном бреду сказал истину жестокий человек, не видящий ничего, кроме ненависти. Робо не понял смысла сказанных слов изначально.

А для Роболошки нет границ. Его с самого создания не любили, использовали направо и налево. А он? Он же железный, как и нервы, которых быть не должно.

Но почему же так больно?

Так больно от каплей крови на своём примятом корпусе. Больно от слёз на щеках парня, который вымещает агрессию на всём, даже на себе. Он глотает таблетки, чтобы хоть как-то притупить галлюцинации и зашевелить мозгами, с помощью которых он хотел себя же убить. Попытавшись один раз — Роболошка больше никогда не был бесчувственной машиной. Он боялся за Лололошку больше всего на свете.

Избиения — не больно. Больно видеть, как страдает любимый человек, ради которого даже фальшивая улыбка и убитое напрочь тело будут ничтожны. Ло ломает и пытается восстановить. Опять ломает. Утыкается в плечо и бьёт, бьёт, бьёт в пах! Много бьёт, пока не увидит в ужасной физиономии свою «нежить».

Такое уродливое лицо даже жалко. Нет, ему жалко понимать, что он был таким слабым. Он хотел поддержки, хотел увидеть себя в робо-друге. Что сейчас?

ОН НИЧТОЖЕСТВО!

Он не должен был быть таким. Он не должен был создавать себя такой тварью! Такая слабая и ужасная машина, которая требуется в вечном, блять, напоминании о своём месте.

Только тогда он почувствовал себя одиноким. Сломленным. Он всегда чувствует себя сломленным, словно избил не робота, а самого себя. Избил до полусмерти. Как это делали с ним.

Он размазывал машинное масло по волосам, вырывал их фактически клочьями — всё равно уже не больно. Не больно, нет. Больно? Нет! Он любит её. Любит боль. Точнее, нет, её уже нет. Давно нет. ОН ЕЁ НЕ ЧУВСТВУЕТ.

Ища чертежи, находя ненужные детали, он пытался спасти единственное, что спасает его.

И Роболо обречён. Он чувствует всю боль, которую в себя впитал Лололошка. Он чувствует, как его жестокость и ненависть обращена к самому себе. Слова стали слишком понятны, когда они чуть не потеряли друг друга. Продолжают терять, пытаясь вытянуть «Ло» внутри них.

— Я тебя ненавижу. — С ядом плюется Лололошка и смотрит на перевязанные и отработанные руки.

— Я знаю, Лоло. — Лишь роботизированно говорит он, проводя своей неживой рукой по чужим шрамам.

— Ненавижу. — Вновь захлёбывается в слезах парень и обнимает себя за плечи, хотя бы раз жалея то, что когда-то в нём жило.

Себя обнимает его, чувствует и переживает всё самое ужасное.

Это больно. Очень больно, но он готов служить до последней капли машинного масла.