Олимпиада-80
2020
Чаще всего это происходит в лесу. Вот и сейчас чёрный немецкий автофургон остановился у пыльной обочины. Представительская машина была предназначена для перевозки делегации между аэропортом, офисом, рестораном и магазином слишком безвкусных и дорогих сувениров. Прямо сейчас он без видимых причин остановился на трассе, с двух сторон закрытой от летнего ветра плотными стенами из хвойных деревьев. Водитель вышел первым и в молчании застыл на целую минуту, глядя на пустую дорогу перед собой.
Пассажиры, привыкшие дорожить своим временем, вежливо заворчали. Из подлости им хотелось сразу объявить кого-то виновным в происходящем, но кандидатур было немного – один лишь водитель, меня они считали за своего. Лидер делегации, сухопарый мужчина среднего возраста с вытянутым непривлекательным лицом, первым вышел из машины и направился узнать, в чём было дело. Поначалу он резко переставлял ноги, но почти сразу замедлил шаг. Кажется, почувствовал. Я закрыл глаза и заглянул внутрь шофёра и каждого из пяти пассажиров. Все они уже испытывали страх. Страх охватил водителя, запустил свои цепкие когти в сухопарого, вплотную приблизился к остальным делегатам. Сияние внутри каждого из них, видное одному мне, затухало и неритмично подёргивалось.
Сигарета, которую шофёр вытащил дрожащими пальцами из пачки и закурил, стала сигналом для остальных делегатов покинуть машину. Они осторожно вылезали и привередливо ступали лакированными ботинками, пытаясь не замарать их в пыли. До меня донеслись вопросы «почему не едем?», «что с машиной?».
Я молча смотрел в окно. Шестеро встали кругом вокруг пятачка асфальта и уставились себе под ноги. Судя по их жестам, началось какое-то препирательство. Главный тыкал пальцем в водителя, тот в нервно выбросил окурок и быстро заговорил, недобро глядя на главного. Ещё немного и тот начал пятиться назад, а водитель присел на корточки и начал разглядывать что-то на земле.
Покинув фургон, я по-ребячески пнул лежащий рядом камень, сунул руки в карманы и направился к общей группе. В левом кармане я нащупал металлическую «змею», в правом плюшевый «якорь».
— Что это? — указывая пальцем под ноги спрашивал главный у водителя
— Монета, кажется, вот только зачем в ней отверстие?
Я ещё раз взглянул внутрь каждого из них. Страх лишь усиливался, нарастал, обвивал змеиными кольцами их сердца. Но ни в ком из них не было того, что могло меня заинтересовать. Того, что помогло бы им выжить. В них не было ничего, кроме мрака и тьмы. Зачем в монете отверстие? Им стоило бы подумать о чём-нибудь другом… Попытаться замолить свои грехи, пусть даже они ни во что не верят; подумать, был ли в их жизнях хоть какой-то толк. А что до отверстия в монете, то его назначение знал только я. Много раз я уже встречал на пути эту монету. Впервые это случилось двадцать лет назад.
2000
Мне было девятнадцать.
Я пускал под откос свою жизнь. С университетом не заладилось. Наивная мечта стать метростроителем быстро выветрилась из головы. Помогло этому осознание того, что в родном городе на полмиллиона жителей строительство первой станции пока даже не планировалось, а пробиться в Москву без блата было невозможно. Ещё помогла хорошая компания, состоящая из сокурсников, что, как и я, не умели учиться, но умели хорошо оторваться. Безумствовать с ними было веселее, чем скучать на парах. Не думаю, что я был им так интересен в качестве товарища, скорее, в качестве кошелька, из которого легко вынуть пару купюр на очередную пьянку. Отец щедро снабжал меня деньгами, пока не узнал, что я чаще бываю в винных отделах, нежели в университетских лекториях. Тогда-то всё и переменилось. Денежный поток перекрыли, от дурно влияющих друзей отлучили, да ещё и выдвинули ультиматум. Либо я иду работать, обеспечивая себе пропитание, либо… А второго варианта не было. Единственное, с чем помогли – устроили на работу в отцовский бизнес.
Бизнес… Так мы это называли на людях. Отцовский бизнес корнями уходил в девяностые. По сути же это был настоящий криминал, сеть торговых точек, где продавались левые продукты и палёный алкоголь. Чтобы оградить от плохой компании, меня засунули продавцом в ларёк, находящийся в оживлённой деревне в двадцати километрах от города.
Всё началось за день до нового года. Вымотанный и злой, я трясся на последнем кресле в старой неудобной газели. Усталость, накопившаяся за день, за месяц и за весь год, размазывала меня. Я вновь возвращался к своим мрачным и слегка садистским мыслям, временами находившим на меня. От скуки блуждал взглядом по своим попутчикам, точнее по их шеям, торчавшим над низкими креслами.
Через ряд от меня сидел Федя, странный тип лет тридцати. Чуть двинутый, судя по тому, что он серьёзно верил в высшие силы. Он был тонок, имел кривоватую осанку, чуть сутулился при ходьбе, поэтому сейчас в начале его шеи рельефно выделялся острый позвонок. Чуть повыше бледнела серая капроновая нитка, на которой, очевидно, висел православный крестик. Федя мог легко объяснить, как жить по православию всем, кто хотел слушать. Чаще всего, слушал его я, так как просто не мог отказать. Вся эта вера не мешала Феде запросто обсчитывать людей у прилавка. Поэтому я сидел и представлял, как однажды Федя обсчитает каких-нибудь бородатых людей, которые не разделяют ни его веры, ни идей всепрощения и сломают Феде шею. Будут в чём-то правы.
Рядом с Федей сидела Нина. Молодая девушка, лет семнадцати. Шея её напоминала новогоднюю ёлку. Вся она была увешана различными нитями, цепочками, бусами, амулетами. Тонкими и длинными, короткими и толстыми. Висел тут и какой-то языческий оберег, и православный крест и какие-то знаки, о которых мне не было известно ничего. Я представил, как Нина однажды станет жертвой бандита, что позарится на побрякушки, висящие у неё на шее. Тот просто задушит её пучком этих цепей, ниток и бус.
Прямо передо мной сидела Айгюль, весьма привлекательная татарка с прямыми чёрными волосами, спадающими по обе стороны тонкой бледной шеи. На меня её красота действовала скорее отталкивающе. Я уже наслушался историй про то, как она очаровывает парней также поспешно, как потом бросает, предварительно использовав их всеми возможными способами, которыми они могут быть полезны. Эта привлекательно-бледная шейка надоумила меня на весьма оригинальную смерть. Айгюль умерла бы от укуса вампира, который впился в эту бархатную кожу острыми клыками, выпив всю её кровь. Он бы заставил и без того бледную кожу стать совсем бумажной с двумя заметными алыми точками.
Эти размышления прервала рука Антона, обнявшая шею Айгюль. Наш предводитель, назначивший себя на эту должность самостоятельно. Шея его выглядела мощно, на ней виднелся старый шрам. Откуда он? Может Антон геройски спасал чью-то жизнь и пострадал в драке, а может эта драка была обычным пьяным дебошем в дешёвом баре. Кто знает? Я всё-таки домыслил пьяную драку, в которой Антону кто-нибудь обязательно передавит шею толстой удавкой.
За рулём сидел Арсений. Из под воротника его рубахи паучьей лапой, согнутой буквой «Г», выползала часть какой-то татуировки. Мы даже хотели поспорить, как она выглядит целиком, то ли фашистская свастика, то ли славянская руна. Кто и когда набил этот рисунок, Арсений не рассказывал. Но он не был похож ни на скинхеда, ни на зэка. Да и в то, что в тюрьме можно выжить с именем Арсений, я не верил. Не знаю почему, но мне казалось, что с такими именами там приходится туго. Воображение быстро дорисовало, как Сеня случайно опоздал, подвозя серьёзных патриотично настроенных людей на важную стрелку, и те решили предъявить ему претензию. В ходе драки они бы случайно порвали Сенину рубашку, под которой всё-таки оказалась бы свастика. Тут же пришлось бы извиняться за свои националистические взгляды. Патриоты срезали бы с сени кусок кожи с чернильным узором.
Резкий хлопок вывел меня из задумчивости. Взлетела пробка от шампанского.
— Ура! — закричал Антон, разливая напиток по пластиковым стаканам в руках Айгюль. – Праздник к нам приходит! Передавай.
До меня стакан так и не дошёл, не знаю, специально ли Антон не налил мне, или просто забыл. Он уже хотел было произнести тост, как Айгюль остановила его жестом руки, а затем повернулась ко мне, предложив стаканчик. Я отказался.
— Не дуйся! — сказала она, доставая из пакета мандарин. – На вот, пожуй хотя бы, а то совсем…
Она не договорила, машина резко затормозила. Шампанское полилось на пассажиров, стаканчик оказался на полу, где ярким пятном уже катился мандарин. Все закричали, ругаясь на перебой, но ни слова не сказали в сторону Сени. Водитель он нас всегда очень бережно. Если уж так резко тормозит, значит так надо.
— Чё там, Сеня? — спросил Антон, но в этот момент Сеня уже отцепил ремень и находился снаружи, хлопком закрыв дверь. – Ну и хрен с тобой… Давайте вторую бутылку откроем, или в этой осталось?..
Никто не поддержал идею. Всем перехотелось пить алкоголь. И я догадывался, почему. Меня охватил страх. Тот необоснованный, внезапный страх, который чувствуешь, идя по тёмному коридору после пробуждения от кошмара. Тот страх, что ощущаешь, когда в детстве остаёшься дома один после просмотра ужастика на видеокассете.
— Что-то долго он там… — Антон пошёл к выходу. Айгюль двинулась следом за ним, будто бы считала его источником безопасности. Я тоже решил выйти и размять ноги. Когда я, согнувшись, протиснулся мимо сидений, увидел, что Федя начал читать какую-то молитву. Покосившись на него, Нина тоже решила подышать свежим воздухом и двинулась к выходу, оставив Федю в одиночестве.
Под ногой захрустел снег. Кутаясь в куртку, я подошёл к группе людей, стоящих в свете фар автомобиля, и будто бы смотрящих в пустоту.
— Ну, чего стоим? - нетерпеливо запричитал Антон, – поехали.
— Монета лежит на дороге… - протянул недовольно Сеня.
— И что, теперь? Тебе религия запрещает ездить по монеткам? – Антон пытался добавить в голос напускной уверенности, но сам не верил в то, что говорит. Он понимал, что это не просто монета. Он ощущал то же, что и я. – Убери её и поехали!
Сеня колебался, но не мог придумать никакой отговорки для того, чтобы не касаться монеты, как не мог придумать и никакого объяснения тому, что не может продолжить путь, не разобравшись с этим куском металла.
Сзади послышался голос Феди:
— О Господи Всемогущий, Боже Великий, Царь Небесный, услышь прошение душевное раба Божьего Фёдора. Пошли мне на помощь Своего воина сильного Архангела Михаила, сокрушителя демонов. Обращусь я к нему с просьбой искренней запретить всем врагам, действия которых направлены против меня, приближаться ко мне. Сокруши их, пусть не устоят они перед твоей силой подобно тому, как овцы не могут устоять от сильного ветра. О, великий Михаиле Архангеле, Ангел шестикрылый, первый князь…
Мы обычно крутили у виска, когда заставали его на рабочем месте, читающим молитвы, но сейчас никто не сказал и слова. Общее ощущение ужаса, пронизавшее нас, расширяло границы нашей веры, и мы готовы были довериться чему-либо, что смогло бы спасти нас от беды, которая была нам ещё неизвестна.
Сеня подошёл к монете, нагнулся и взял её в руки.
— Ну вот и всё. Развели тут панику… Выдумщики… Садитесь обра-а-а-а…
Пламя объяло Арсения с ног до головы. Он был похож на масленичное чучело, но загорелся ещё быстрее, чем кукла из сухой травы.
Никто не закричал, лишь Айгюль протяжно пискнула, будто не находила воздуха для крика. Затем все бросились обратно в машину, расталкивая друг друга в дверях. Я же стоял на месте и смотрел то на машину, на лобовом стекле которой играли отсветы огня, то на затухающую горстку пепла. Даже противный запах горелой плоти не был противен мне. Я взглянул на эту горстку пепла и испытал мистическое чувство. Вот она – смерть. Не такая уж страшная, как я думал. Впервые моих ушей коснулся крик умирающего человека, но хоть я совсем недавно воображал смерти всех своих попутчиков, сейчас во мне не было злости или страха, чувство было совсем другим. Последняя мысль, пришедшяя мне в голову оказалась совсем глупой. Мы теперь не узнаем, что за татуировку набил себе Арсений.
Я двинулся назад к машине и уже почти вошёл внутрь, как услышал всхлип. Обойдя газель сзади, я увидел, как Нина стоит, опёршись спиной на кузов, и плачет, обхватив непокрытую голову руками.
— Пойдём внутрь, замёрзнешь, - я мягко взял её за локоть. Она на миг дёрнулась, но всё же пошла за мной.
В машине стояла тишина. Никто не произносил ни звука. Казалось, будто все слова теперь перестанут иметь какой-либо смысл. Смысл существовал там, в жизни, закончившейся пять минут назад. В той жизни всё было предельно ясно и понятно, там был новый год, мандарины, шампанское. Там люди не самовоспламенялись посреди дороги без причины. Точнее, по очень странной причине. Причину эту все будто бы знали…
— Водителя нет, теперь нам не уехать… - жалостно сказала Айгюль.
— Дура, за руль может сесть любой, это машина, а не ракета, - огрызнулся Антон. Вновь повисла тишина. Хоть Антон и говорил так уверенно, но не торопился что-либо делать.
Наконец, я произнёс вслух то, о чём все думали.
— Пока мы не уберём монету, дальше не поехать.
Все подняли головы и впились в меня взглядами. Казалось бы, им хотелось кричать на меня, вцепиться в моё лицо ногтями, но все молчали. Потаённой частью души они ощущали, что теперь всё произойдёт именно так, потому что это сказал я. Но они понимали, что я прав.
— Нужно убрать её.
— Да, — сказал Антон. – Вот ты и убери.
— А чего это ты раскомандовался? — поинтересовался я, удивившись собственной уверенности в голосе.
— Ты чего это, пёс, залаял? Сказал – убери, значит уберёшь. Или я тебе… — Антон встал с сидения и дёрнулся в мою сторону, но на его пути встала хрупкая Нина.
— Сядь. Раз ты тут самый крутой, то ты и выкинешь эту монету.
Мне казалось, что он схватит Нину за волосы и отбросит, но Антон сел на своё место. Я хотел было предложить кинуть жребий, как Антон перебил меня голосом, не терпящим возражений.
— Он её руками трогал, — коротко сказал Антон. – Нужно чем-то другим.
— Перчаткой? – спросила Айгюль. — У меня есть.
— Нет, палку. Палку давай. Попробуем поддеть её, там же отверстие.
— Хорошо, — сказал Федя. — Поищем палку.
Мы вновь выбрались наружу. Небо тускнело, лишаясь отсветов последних лучей заходящего солнца. Я высматривал поблизости тонкие деревья, которые можно было бы сломать. Федя спустился с дороги в овраг. Мы с Антоном искали сверху у небольших голых кустов с другой стороны дороги.
— Нет тут ничего, — прокричал Федя.
— На земле ищи, сухие палки.
— На какой ещё земле? Тут снега по колено. Сухую палку где я тебе в снегу найду?!
Немного позже из оврага раздался треск и Федя вылез с полуметровым куском сухого ствола. Переминаясь с ноги на ногу, он оглядывал нас и будто бы хотел отдать палку кому-нибудь, опасаясь, что его самого заставят ей воспользоваться.
— Ну, чего стоишь, — Антон выжидающе смотрел на Федю. Федя пожал плечами и отдал ему кусок дерева. Антон принял его, скривив лицо, будто ожидал, что Федя избавит его от этой обязанности. — Так и знал. Все ваши враки про то, что он умер за наши грехи – бред.
— Не утяжеляй свою судьбу перед… — Федя замялся, – не надо.
Антон взял палку и обернулся к Айгюль. Он трижды поменялся в лице, будто бы пытаясь придумать какую-то последнюю фразу, а потом жарко поцеловал её и подошёл к монете. Ему было страшно, когда он ступал по свежему пеплу, перемешанному со снегом; руки его тряслись, так что он не сразу попал концом палки в отверстие. Но ему всё же удалось, после нескольких неудачных попыток он распрямился, держа монету на палке. Вновь нам показалось, что сейчас всё закончится, и вновь судьба посмеялась над нами.
Сначала огонь объял палку с монетой.
— Брось, брось! – закричала Айгюль. Но Антон скакал на месте и махал палкой, конец которой воспламенился быстрее, чем зажигаемые на футбольных матчах сигнальные огни-файеры. Антон закричал, его безумный визг оглушил меня, затем из под его сжавших дерево пальцев пошёл дым. Сразу после Антон весь воспламенился и упал на землю. С диким криком Айгюль попыталась броситься к Антону, но Федя остановил её, ухватив за рукав. Тут же она осела на землю и горько зарыдала.
Когда руки Феди освободились, он молча взглянул на меня. Мы не могли никуда уйти или уехать. Монета не отпустит нас. Мы уже были мертвы. Монета уже приговорила нас, и осталось лишь принять свою судьбу. Единственный вопрос, который нам оставалось решить – в каком порядке мы уйдём из этого мира.
— Девушки должны остаться последними, — сказал Федя. — Я следующий. Если же мне не удастся, и в божьих планах нет продолжения моей жизни, то следующим будешь ты.
Я не спорил, всё вокруг казалось настолько безумным, что я уже был готов ко всему. Во мне почти не осталось чувств, кроме небольшого злорадного садистского удовольствия, чуть покривившего кончики моих губ. Я вспомнил, как Антон угрожал мне в машине и хотел заставить идти следующим. Он чуть не набросился на меня, лишь Нина смогла его остановить. И вот теперь он — пепел на снегу.
Нина стояла рядом и бездумно глядела в гущу леса у дороги. Кажется, вид всех этих смертей выжал из неё все эмоции до последней.
— Я пойду после Феди, - сказал я Нине. — Если это не поможет, то…
— Я знаю, что делать… — ответила девушка, посмотрев на меня. – Спасибо, ты лучше, чем я думала…
«Что за дурацкий комплимент?» - подумал я. «Звучит, как оскорбление».
Федя опустился на колени, закрыл глаза и сложил руки перед собой. Его губы еле шевелились. Он молился, молился, возможно, в последний раз в своей жизни. Я был уверен, что он молится за всех нас. Как за тех, кто уже ушёл, так и за тех, кто остался.
Посмотрев на Нину, я разглядел у неё на шее и православный крестик и, кажется, какой-то рунический символ и даже полумесяц. Я хотел посоветовать ей самой успокоить себя молитвой, но не представлял, что человек, верующий во что-то может носить на шее знаки таких разных вероисповеданий. Я и сам на секунду закрыл глаза, мысленно обратившись к чему-то, в существовании сильно сомневался, с просьбой спасти нас всех от смерти.
В этот миг раздался пронзительный визг Айгюль. Я открыл глаза и увидел, что она больше не сидит рядом, а стоит на коленях в пепельном снегу, ухватив что-то кулаком, прижатым к груди. Из кулака пошёл дым, и мои последние сомнения в том, что она сделала, исчезли. В следующий миг девушку охватило пламя, осветившее дорогу ярким светом с прогалинами от наших длинных теней
— Зачем?.. — прошептал Федя. — Зачем она?..
— Думаю, она сама хотела распорядиться своей судьбой, пусть не в её силах было решить, кому жить, но она сама решила, когда ей умереть, — голос Нины звучал приглушённо и как-то слишком спокойно.
Федя подошёл к монете, встал на колени, в последний раз взглянул на тёмное небо и протянул руку.
Где-то в уголке моего сердца ещё жила надежда на чудо, надежда на то, что верующий, божий человек заслуживает иной судьбы, нежели все остальные. Но у господа были свои планы. Федя, как и все до него, превратился в яркую вспышку. Он не кричал от боли, как все остальные. Возможно, он больше других готов был к страданиям, а возможно его сердце быстрее остальных остановилось от болевого шока. Так или иначе, Федя стал пеплом, как и другие мои попутчики.
«Значит и он грешил» — подумалось мне. Мысль эта меня удивила. Она так спокойно возникла в моём сознании, что совсем не сочеталась с ужасом, происходящим вокруг. В следующий миг я вспомнил, как представлял мучительную смерть всех своих попутчиков, вспомнил свою разгульную жизнь в университете, благодаря которой я оказался здесь. Да, я не просто так попал сюда. Да уж, вот кто грешил, так это я. У меня нет никаких шансов.
Я поглядел на Нину. Она нервно сидела, перебирая цепочки и нити на своей шее. Мы встретились глазами, и Нина потупила взгляд.
— Машину водить умеешь? – спросил я.
Она кивнула, не глядя на меня.
— Если у нас получится, уедем отсюда. А если не получится… - я на секунду задумался о том, что будет значить для меня это наиболее вероятное «не получится», — если нам всем предстоит заплатить за проезд по этому пути, тогда просто оставайся в машине и жди.
Я сам не верил в то, что говорил. Я знал, чувствовал нутром, что монета не позволит никому ждать, также как не позволила уехать, уйти или отказаться от её правил.
Я подошёл к монете, лежащей посреди большого серого пепельного пятна. Сейчас и я стану таким же пеплом.
Я ожидал, что сердце выскочит из груди, но оно наоборот забилось как-то медленнее. Я опустился к монете, взял её двумя дрожащими пальцами. Я встал на ноги, чтобы умереть, гордо подняв голову, а не стоя на коленях. Казалось, что прошло несколько секунд, но моё сердце сделало лишь два удара, будто бы время замедлилось.
— Какого хрена? — воскликнула Нина, подойдя ко мне. Амулеты на её шее звякнули. — Это не можешь быть ты, я заглянула в тебя, ты полон смерти!
Девушка подскочила ко мне и выхватила монету у меня из рук. Я даже не успел ничего понять. Мне казалось, что, как только Нина возьмёт монету, она сразу же воспламенится, подобно остальным.
— Какого хрена это ты? — вновь воскликнула Нина, снимая с шеи одну из цепочек, на которой крепилась плюшевая игрушка в виде олимпийского медведя. — Я видела тебя насквозь! Ты больной садист, ты не можешь быть самым…
Нина запнулась, замолчав.
— Так это ты всё устроила! — сказал я первое, что пришло в голову, хотя ещё не понимал ничего. Язык заплетался. Я уже простился со своей жизнью и сейчас искренне удивлялся тому, что продолжаю дышать. — Ты же казалась самой испуганной из всех, кто был здесь!?
— Ну конечно, кретин, я испугана, — злобно выкрикнула Нина. — Только такие бездушныебольные ублюдки как ты могут спокойно смотреть на страдания других людей, удивляюсь, что монета выбрала тебя, за двадцать лет я не видела…
— Двадцать лет? Тебе на вид лет шестнадцать…. Что за? — я пытался понять, почему Нина вдруг так разозлилась на меня.
— За двадцать лет я не видела ни одной чистой души, которая могла бы стать следующим хозяином монеты, а тут ты, жестокий, мерзкий…. Ты хотел всем им смерти!
— А они её не заслуживают? – спросил я наугад.
— Ну и что! – Нина покраснела и принялась надевать монету на цепочку.
— Ты сказала, что монета выбрала меня? Что это значит?
— Я… — Нина замялась. — Я могу отдать её тебе, и ты будешь хранить её, пока не найдёшь следующего владельца.
— А зачем мне это? — удивился я, оглядываясь вокруг. — Все умирают, полночи торчишь в лесу, пропускаешь новый год. — Я был шокирован происходящим и просто пытался по-дурацки отшутиться, неся какую-то чушь.
— Зачем? – Нина вновь вспыхнула. — Сколько, по-твоему, мне лет?
— Ну, на вид лет шестнадцать, я так думаю... Но, судя по тому, что ты сказала…
— Мне тридцать восемь! – воскликнула Нина. — С монетой ты не стареешь, не умираешь. И можешь легко убеждать людей в чём угодно.
Я вспомнил, как легко Нина заставила Антона отстать от меня.
— Это меня устраивает! — улыбнулся я. — Я согласен, давай мне монету! Вот только почему ты сама так легко отказываешься от неё? И что теперь будет с тобой?
— Почему отказываюсь? — обиженно вскрикнула Нина. — Потому что я не такой больной садист, как ты! С меня хватило этих двадцати лет, что я смотрю на то, как все вокруг сгорают заживо!
— А часто это будет происходить? – поинтересовался я.
— Раз в месяц, иногда два. Один раз было восемь дней подряд, а один раз за полгода ни одного вызова.
— Ну, не так уж и часто, — я почесал голову. — А что теперь будет с тобой?
— Прошлый владелец монеты сказал, что я отправлюсь в то время, в котором впервые получила монету и проживу жизнь заново с того самого дня.
— Не так уж и плохо, я ничего не теряю. В крайнем случае вернусь в свою прежнюю жизнь.
— Ты совсем не понимаешь? — Нина вздохнула. – Я двадцать лет ждала первого кандидата на своё место. И им оказался ты, с трудом верится, что ты подошёл. Тебе может повезти больше и ты найдёшь смену быстрее, а можешь прождать ещё больше чем я.
Я уверенно протянул руку. Нина вложила в неё монетку на цепочке. Подумав немного, она улыбнулась и отдала мне мягкую игрушку-медведя с олимпийскими кольцами.
— Ладно, коллега. Вот тебе небольшой сувенир.
— Никогда не понимал этих подделок под старину… — буркнул я, не подумав.
Нина мягко постучала пальцем мне по лбу.
— Ты совсем глупый? — она засмеялась. — Я купила эту штуку в Москве в восьмидесятом. В киоске возле третьего входа на центральном стадионе, за час до церемонии закрытия. Нет, кажется, ты, пацан, ничего не понял, придётся ещё раз объяснять…
— Да понял я, — ответил я, краснея от стыда. Кажется, я только сейчас осознал, что я в два раза младше Нины, а не старше её на пару лет.
— Ну и хорошо, кстати, найди себе такой же якорь, который будет напоминать тебе о времени, в которое ты сможешь вернуться. У меня вот их несколько, — Нина качнула шеей с множеством амулетов на нитях и цепочках. — Нужно что-то из твоего времени.
— Ладно, я всё понял. Что дальше? Какой-то ритуал?
— Нет. Всё уже произошло. Монете не нужны ритуалы. Водить умеешь? Едь в город. Гаишников не бойся, с монетой убедишь их в чём угодно.
— А ты? Останешься тут в лесу? — непонимающе спросил я.
Нина пожала плечами.
— Я вернусь домой.
Я сел в газель, завёл двигатель и тронулся вперёд, поглядывая на Нину в зеркало заднего вида, но она быстро исчезла в темноте.
2020
Я стоял перед пустой дорогой, занесённой пеплом.
Левой рукой я нащупал в кармане металлическую «змею» цепочки, правой плюшевый «якорь» - фигурку олимпийского медведя. Я давно решил для себя, что если мне удастся найти следующего хранителя монеты, то я отправлюсь в тысяча девятьсот восьмидесятый, а не в двухтысячный. Если мне конечно позволят. Чего я не видел в этой России конца девяностых? А вот Олимпиада-80 — это круто. Представляю лицо Нины, когда я появлюсь перед киоском у третьего входа на центральный стадион за час до церемонии закрытия.
Но это всё лишь мечты.
Я поднял с земли монету, отряхнул её от пепла и надел на цепочку, а затем повесил на шею. Никто из них не оказался подходящей кандидатурой для замены. Все они были лишь обычными грешниками, и я насладился их последними страданиями.
Конечно, мне хочется увидеть прошлое, отправиться в новое приключение. Но последние двадцать лет тоже были далеко не скучным временем. Я могу делать, что захочу. Я навсегда молод, я могу убедить людей в чём угодно. Я могу жить сколько угодно, пока мне не надоест. Я могу всё.
1980
Перемещение было внезапным. Буквально секунду назад я стояла у заснеженной дороги, как вдруг меня обдувает вентилятор, нагоняющий жаркий летний воздух. Я огляделась, вокруг сновали туристы, выбирая себе футболки с символикой олимпиады, болтали на иностранных языках и щёлкали фотокамерой. Я выглянула в окно магазина, узнав знакомую улицу.
Странно я выгляжу в зимней одежде посреди августовской Москвы. Я взяла длинные шорты и футболку, зашла в примерочную и переоделась. Куртку и штаны было решено оставить здесь. Жаль, в карманах никаких денег, но я бы и не рискнула доставать деньги, которые будут ходить в обороте лишь сорок лет спустя. Интересно, силы убеждения меня всё-таки лишили?
Я подошла к продавщице и внушила её дать мне тридцать копеек. Она послушно вытащила их из своего кармана. Честность советского человека не позволяла брать из кассы. Тридцать копеек. Заветные монеты оказались у меня. Вспомнив о монете, я коснулась рукой шеи, и, не обнаружив там ничего, почувствовала себя голой.
Спокойно. Спокойно. Сейчас я пойду и куплю себе талисман. Только один. Его хватит до конца моей жизни. Никаких больше приключений, никаких прыжков во времени и деяний по обеспечению всеобщей справедливости.
Вот и киоск. Рядом третий вход на центральный стадион. Судя по количеству людей, всё правильно – через час церемония закрытия.
Я попросила у продавщицы одного олимпийского мишку, протянув тридцать копеек. Она отдала его, вежливо улыбаясь мне. Сзади послышался знакомый голос: «Нина!» Нет. Не может быть. Почему я слышу его. Я же вернулась к себе. Неужели всё это какой-то сон? Неужели я сейчас снова окажусь в том заснеженном лесу.
-Нина! - вновь послышался голос сзади.
Я обернулась.