Экономика России. Итоги года | Олег Ицхоки

Смотреть выпуск: https://youtu.be/WGtraBQ_hC8

Ирина Аллеман: Олег, здравствуйте.

Олег Ицхоки: Привет, ребята!

Ирина Аллеман: Олег, я, на самом деле, хочу спросить об итогах 2022-го года и о том, насколько они сильно сказались на жизни россиян. Между экономистами идут споры относительно того, что макроэкономика в России терпит серьезные проблемы, но, с другой стороны, люди не особенно чувствуют влияние санкций, вроде бы еда в магазинах есть, вроде бы зарплату платят, и вроде бы все хорошо. На ваш взгляд, что для экономики России ознаменовало 2022 год? С чем мы входим в год следующий?

Олег Ицхоки: Смотрите, я больше как макроэкономист могу сказать, что видно из агрегированной статистики. А как это ощущает на микроуровне — ваши репортажи, наверное, должны лучше помогать понять. Но когда мы смотрим на макростатистику, то, что мы видим, если в двух словах описать, что спад экономики, если мы будем мерить со стороны производства, ВВП, примерно 4% за 22 года. Это действительно меньше, чем то, что прогнозировалось в марте. В марте прогнозировалось падение на 8-11%, в итоге получилось 4%. Но при этом прогнозы, которые делались в марте, предполагали, что пик падения будет приходиться на конец лета, осень. А то, что мы видим сейчас — что падение такое более медленное, но у него нету обозримого конца. Очевидно, что 23-й год будет просто продолжением того, что происходит третий-четвертый квартал 22-го года. А с другой стороны, когда мы смотрим на показатели, которые больше отражают благосостояние, чем ВВП, то падение существенно более серьезное. В этом смысле есть две основные причины разрыва между ВВП и мерами благосостояния: во-первых, это то, что экономика стала военной экономикой. Большая часть производства складывается из военных расходов, военного заказа и так далее, это идет напрямую в подсчет ВВП и производства, но это отрицательно сказывается на благосостоянии, и у этого нет никакого положительного эффекта. В этом смысле это одна причина разрыва. Вторая причина разрыва — это то, что как раз были импортные санкции, но не было падения экспорта. На самом деле, весной, второй квартал, это было периодом сверхвысоких экспортных доходов. Экспорт является частью выпуска ВВП, импорт же является частью потребления. Вот этот огромный разрыв между экспортом и импортом в 22 году — это дополнительная причина большого разрыва между производством, ВВП с одной стороны и потреблением, благосостоянием с другой стороны. Но данные засекречены. У нас нету просто никаких хороших данных, чтобы измерять благосостояние напрямую, поэтому мы делаем всякие косвенные оценки. Но вот из того, что мы видим относительно инфляции, которая по официальным данным 12% в год, номинальные доходы выросли минимально, на 1-2% в год. Вот исходя из этого, можно сделать вывод, что реальные доходы, благосостояние упали процентов на 10 приблизительно. Альтернативные измерения этого — это всякие меры товарооборота, реального товарооборота, где тоже падение порядка 10%. Но лучшие оценки, которые мы можем сказать, это то, что, судя по всему, сторона потребления, благосостояние реальных располагаемых доходов, эта сторона экономики упала примерно на 10%. Это очень приблизительная оценка, но это то, что мы можем сделать из совокупности макроэкономических данных. 

Ну и последняя вещь, которую я хочу сказать — как об этом надо думать. Об этом надо думать, как такой 10%-й налог на благосостояние людей в 22 году, который произошел. Но параллельно с этим была и мобилизация, это вообще налог на человеческие жизни. И, собственно говоря, если сравнивать проблемы в экономике с другими проблемами, связанными с войной, то, конечно, экономика играет второстепенную роль. Она как бы приспосабливается к тому, что происходит на фоне войны.

Александр Макашенец: Олег, я хотел тут немножко выступить в защиту экономистов. Почему? Потому что мы знаем, что в 22-м году значительная часть статистических данных о российской экономике были в результате войны скрыты. Бизнес в страхе перед санкциями, читаю из статьи, перестал публиковать отчетность, государство скрыло статистику импорта-экспорта и многие отраслевые данные. Насколько это усложняет работу для экономистов в плане аналитики и в плане выдачи каких-то прогнозов? 

Олег Ицхоки: Смотрите, пропала не только экономическая статистика, экономическая информация. По большому счету, пропала экономическая журналистика изнутри России. То есть все новости мы узнаем из публикаций Reuters или Bloomberg, которые каким-то образом находят информацию. Назовите мне какие-то российские источники информации, которые действительно напечатали существенно интересные издания.  Есть «Медуза», которое работает из Риги, насколько я понимаю, и так далее, но вот экономическая журналистика в России пропала, и из-за этого мы не получаем качественного анализа того, что на самом деле происходит на земле, на местах. Действительно, в условиях этого сложно делать четкий анализ на микроуровне, понимать, что происходит с отдельными предприятиями и так далее. Это то место, где экономическая журналистика должна играть самую важную роль, но с макроданными, на самом деле, с запозданием мы все равно их получаем, то есть данные о международной торговле можно получить, и мы можем увидеть, насколько там восстанавливается импорт. Действительно, импорт восстановился существенным образом. И это, в принципе, видно с небольшими лагами. Экспорт падает медленно. Пока не было никакого катастрофического падения в экспорте, но какое-то движение вниз видно. И в принципе, это является ключевым ключевыми вводными данными для такого макроэкономического анализа. У нас есть некоторое представление, что происходит с бюджетом, у нас есть более или менее представление, мы видим из курса рубля, что происходит с платежным балансом приблизительно. В этом смысле макроэкономические выводы делать не так сложно. Сложнее как раз микроэкономический анализ. 

Ну и последняя вещь, которую я хотел сказать. Прогнозы экономистов — они как бы лучшие прогнозы на данный момент времени, которые можно сделать. Понятно, что информация приходит. Например, если мы вернемся в март, то была вполне реальная вероятность банковского кризиса, которой в 22-м году не произошло. Это влияло, естественно, на прогнозы. Таким же образом была реальная вероятность экспортных санкций, которые в 22-м году не ввели. То есть первые серьезные экспортные санкции вступили в силу 5-го декабря и будут поступать дальше постепенно, 5-го февраля следующая часть этого пакета санкций вступает. В этом смысле реализовалось много событий, которые, условно говоря, с марта были неочевидными. И можно в принципе обсудить, что реализовалось из прогнозов, а что нет, но без каких-либо сомнений, действительно, это падение на 4% — меньше, чем то, что ожидалось весной.

Ирина Аллеман: Олег, от вопросов общих хочу перейти к вопросу частному, очень даже конкретному. Сегодня основатель «Яндекса» Аркадий Волож ушел официально со своей должности. Он попрощался с сотрудниками компании. Это сообщение появилось в интранете «Яндекса». Позже его текст уже опубликовало издание The Bell, мы его сейчас видим на экране. Хочется у вас уточнить, как вы думаете, этот уход Аркадия Воложа, означает ли это окончательный раздел компании на так называемые «российские активы» и на, видимо, «зарубежные активы», которые сейчас преимущественно базируются где-то в Израиле. В частности, беспилотниками, насколько я знаю, занимаются. Либо же это означает, в принципе, гибель «Яндекса» как частной российской компании? По крайней мере после того, как в совет директоров вошел Алексей Кудрин, стало понятно, что государство очень даже свою лапу в компанию запустило. Что вы думаете на этот счет?

Олег Ицхоки: Да, я думаю, что это не макроэкономическая новость. Это как раз то, что можно обсуждать в формате каких-то микроэкономических слухов, информации отдельных компаний. Но в целом судьба «Яндекса» была ясна довольно-таки давно. Действительно, есть это разделение на две части. Не знаю, насколько оно будет успешно. Какая-то часть российского «Яндекса» будет продолжать функционировать. Не знаю, насколько можно говорить о развитии и росте, но продолжать функционировать российская часть будет. Сложно мне сказать, насколько может быть успешной западный бизнес «Яндекса» с таким токсичными брендом, которым «Яндекс» стал после начала войны. Я бы не возлагал большие надежды на это. Но смотрите, в ноябре 21-го года, чуть больше года назад мы писали доклад о путях развития российской экономики и в целом технологические секторы, «Яндекс» — это центр этого технологического сектора, это мог бы стать одним из локомотивов экономического роста в условиях такой частично изоляции, которая была с 14-го года. Тем не менее, технологические компании были интегрированы в мировую экономику. Очевидно, что с началом войны какие-либо надежды на технологический сектор как источник бурного роста, они пропали, и в этом смысле никакого изменения здесь нет. А частная судьба Воложа, я не знаю, это явно не является макроэкономической новостью.

Александр Макашенец: Олег, простите, что я тоже сейчас задам вопрос, который, наверное, не совсем по вашему профилю, но между тем, просто очень интересно узнать, хочется вас послушать, может, у вас тоже есть такие наблюдения. Глава Минцифры выступил против ограничения выезда IT-специалистов за рубеж. И вот мы довольно часто слышим, какие-то там есть предложения, может быть, со стороны силового блока в духе: «Давайте запретим айтишникам уезжать» и так далее., и в то же время мы слышим, как условные технократы, они говорят: «Нет-нет, не нужно, это только хуже сделает». Вот можно сказать, что на фоне войны вот это некое противоречие, конфликт вот этой России технократической, которая к силовому блоку не имеет отношения, и какого-то более силового, он обострился? И что в этом смысле мы видим, как, с одной стороны, есть те, кто пытаются быть компетентными еще в рамках нынешних условий, и те, кто, наоборот, вставляют палки в колеса? Есть ли такая тенденция в российской экономике?

Олег Ицхоки: Смотрите, мне кажется, опять, несмотря на то, что это могут быть трагедии на индивидуальном уровне для людей, которые уедут или не могут уехать, с точки зрения макроэкономики в России мы можем констатировать, что на горизонте одного-двух лет это вряд ли будет являться самым важным фактором. Самый важный фактор — это, так или иначе, 22-й год это четко показал, это продажа энергоносителей. Если продажи энергоносителей есть, есть приход доходов, нефтяных долларов, газовых евро в российскую экономику, за счет этого работает и бюджет, и можно финансировать большую часть экономики, и в целом этого достаточно, чтобы поддерживать экономику на плаву. Если этого дохода от энергоносителей нет, то, значит, отпадает основа экономики и дальше, совершенно не важно, есть ли технологические компании или нет — просто они не будут финансироваться в этих условиях. Но если мы говорим о горизонте в 10 лет, то, конечно, все, что связано с мобилизацией, с эмиграцией людей в 22-м году, это, наверное, будет главный фактор на горизонте в 10 лет. Но на экономику 23-го года, мне кажется, это не будет одним из трех самых главных факторов. А три главных фактора — это будут по прежнему насколько упадут или не упадут экспортные доходы, насколько будет глубокий бюджетный дефицит и какими способами этот бюджетный дефицит будут компенсировать через — налоги, через снижение расходов, через печатание денег? Вот это будет три основных фактора. А то, что происходит с оттоком хайтек специалистов, на 23-й год будет влиять мало, но это такой выстрел в ногу на горизонте 10 лет, когда уже, скорее всего, не будет никакой путинской диктатуры уже не будет, авторитарного режима, а уехавший специалисты, вероятно, все равно не вернутся. Ну, если политическая система поменяется, может быть, большое количество людей вернется достаточно быстро и тоже, возможно, этот фактор развернется в сторону экономического роста.

Ирина Аллеман: Олег, спасибо большое, что нашли время, вышли к нам в эфир. С нами был экономист Олег Ицхоки.