Околесица

Олег Гугунава

Вот еще история. Паша Хамидулин рассказывал. 

Стоит Паша в «Ароматном мире». Выбирает себе компанию на вечер. Гречки пакет тоже взял, у них гречка сейчас семьдесят пять по акции. 

Стоит в очереди. Карточку крутит в руках. По ней еще десять процентов в минус. 

И тут бабка такая. Говорит: «Ты меня прости, что обращаюсь, да только дед мой помер, надо деда помянуть, а не хватает мальца. Сорока трех рублей нет». 

Паша чувствует, что бабка пиздит. По лицу же видно сразу, когда честно горе, а когда давят на жалость. Но такой думает: бабка полтинник просит, не обеднею. Потом аукнется за щедрость. Дело святое, пятихатка минимум вернется. 

Дал, короче, бабке полтос. Добавил, короче. 

Бабка взяла литр белой, что подешевле. Стала в сумку на колесиках пихать. Руки трясутся, не может одной рукой узелок какой-то там у себя развязать. 

Паша думает: ща бабка пузырь приговорит об пол, вот тебе и все поминки. 

Подошел, помог, смотрит — сумка-то весит тонну. 

«Чего у тебя там, мать, — говорит. — Золото партии?»

А старушка ворчит себе под нос: «Того! Картохи там на всех шесть килограммов, больше тяжело было брать. И четыре кирпича силикатных. Для деда». 

Пашка говорит: «Так он же померевши у тебя?» А бабка такая: «Вот-вот». 

Пашке-то все теперь, интерес дороже денег. Зачем дубарю кирпич? Чувствует, чего-то тут бабка крутит, у него на такие дела нюх. 

«Давай, — говорит, — мать, провожу тебя. Как сумку-то в подъезд затаскивать будешь? Крякнешь еще от натуги деду своему за компанию. Пойдем?»

Пошли. 

Пришли. Паша сумку втянул на второй этаж, чуть сам не кончился. Бабка говорит: «Зайдешь, что ли? Помянем по обычаю, раз помогал. Не откажи». 

Заходит Паша, смотрит — правда, гроб. Не зря полтинник давал.

Стоит на узком столе, вокруг люди на табуреточках. Только кто в гробу — не разглядеть, мрак кругом. Окошко простыней занавешено, в углу свечка в майонезной банке трещит. 

«Вот, — говорит бабка, — это мой Вильям и есть». 

«Шекспир штоли», — говорит Пашка, чтобы что-то сказать. Не здороваться же со жмуром. 

«Зачем Шекспир, — обижается бабка, — Кулябякины мы. Вильям Кулябякин, раб божий, Прохора сын. Сто четыре годочка, один к одному. Ровно четверть века сегодня, как прибрал создатель». 

Паша и не понял сначала. Но тут на шифоньере кукушка в часах закуковала. 

А у Пашки с детства особенность — как только звук какой повторятся, он его про себя считать начинает. На автомате. 

Барабанит кто-то пальцами по столу — Паша счет ведет. Чихать кто-то перестанет залпами, Паша уже всем чихам число знает. 

Так и тут. Не успела кукушка рта закрыть, а Паша уже понял — не то. Ровно двадцать пять раз кукукнула. Не бывает такого с часами. 

«Вот, — говорит бабка как бы в подтверждение. — Ровно двадцать пять годков назад не стало Вильяма Прохоровича моего. Сегодня юбилей. А часы — это Лешенька внучок так настроил, чтобы раз в год в этот день нужное количество раз куковали. Он у нас по часам мастер. Его даже куранты консультировать вызывали». 

«Что ж у вас дед не на погосте, — удивляется Паша. — Не по-человечески как-то. Или у вас вера другая?» 

Тут встает во мраке хлопец из-за стола, такой — два на два. Внучок Алеша. «Ты, — говорит, — мил человек, когда сюда вошел, ноги о тряпицу вытер, я видел. Только мысли свои тоже нужно в чистоте держать, когда в незнакомый дом гостем входишь. Вера — она на всех одна. А вот слова о вере и поступки в ее защиту — у людей разные. Не ошибайся больше. А про погост тебе бабушка Актиния объяснит. Это ее наука. Правда, ба? Она у нас по основам мировых религий курс читает. В „Лиге плюща“». 

А вот дальше Паша пересказывал сбивчиво. Говорит, много слов непонятных бабушка Актиния говорила, хотя на круг все выходило ясно. 

Оказалось, что погостом раньше называли место такое, где люди, наоборот, жили. 

А еще до этого, сильно раньше, русские люди своих в земле не хоронили. Большим грехом это считалось. Как сейчас старика отца на улицу выгнать или матери в жилье отказать. Даже хуже. 

Отпустившего свой дух забирал мастеровой человек. Год грел его в лесной баньке без пара на известный ему тайный манер.

А через год, день в день, возвращал: сухонького, с душистыми травами внутри, со смолкой кедровой. 

Была у сухоньких всего рода в доме комната-горенка. Так и были-жили люди со старейшими своими. Говорили с ними, совета просили. По великим праздникам к столу сажали, проявляли уважение. 

А земле только тех предавали, кто от дома далеко дух отпускал — в битве там, или в путешествии. Временно, больше от животных пряча. Выбирали место у леса, чтоб с ориентирами было, чтоб родня потом нашла и домой жить забрала. А на бересте срезанной пометку делали, как око со стороны лес видит в этом месте. Где деревце кривое рисовали, где камень приметный. Несли родне потом, передавали с объяснениями. Называлось — околесица. 

Много еще чего бабка Актиния говорила. 

Пока рассказывала, уже и картошку запекли в муке, и хлебца нарезали, и соли насыпали по коробкам спичечным. Тут и кирпичей время настало. 

Оказалось — все просто. 

На кирпичи гроб на столе, приподняв, поставили, чтоб под ним у людей тарелки помещались. Стол-то один в комнате был. 

Только Паша, когда поднимать помогал, успел лицо дедушкино разглядеть. Не страшное оно оказалось. Паша даже улыбнулся. Такой дедушка ему показался, как лесовичок из мультфильма, — сухенький, морщинистый, но добрый. Только рот почему-то открыт. Но Паша уже перестал удивляться. Открыт — значит, так надо. 

Только улыбка Пашиных губ коснулась, как все из-за стола повскакивали и давай бабушку Актинию благодарить: «Скажет ему! Скажет! Откроется! Узнаем сегодня!»

Новое дело оказалось. Сухенькие — даром, что пустые внутри, раз в двадцать пять лет могли слово сказать. Не сказать даже, не пошептать — выдохнуть. Не губами, не ртом, слово само изнутри выходило, словно как когда человек дух отпускает. 

Слово важное было. Сухонький его четверть века промеж других слов выбирал, чтоб на белый свет людям науку передать. 

И слово это только посторонний разобрать сможет. Свои-то и при жизни не всегда те слова слышат, какие им близкие говорят. 

Там много чего произойти должно. Посторонний человек, которому слово откроется, первый раз в доме сухонького должен оказаться. А перед этим помощь родственнику должен оказать трижды. Один раз по просьбе, а два — по воле своей. У Паши это все совпало. 

А самое главное — такого человека сам сухонький должен принять. Если не примет, ужаснется посторонний, увидев сухонькое лицо. А примет — улыбнется, обрадуется. Это добрый знак будет. 

Получается, принял сухонький Пашу. 

Налили Паше двести в высокий стакан, опрокинул он его, как минералочку. Поискал по привычке глазами, чем закусить, да не обожгла водка, не опьянила. 

Тут бабушка Актиния кивнула незаметно, Паша понял: пора. А как понял, такая оторопь его взяла, такой страх от ответственности за дело произошел, что он с места сдвинуться не смог, хоть и попробовал. 

Подвели Пашу под руки к гробу. Нагнулся Паша, прислушался. К самому рту дедушки ухо поднес. 

Дальше все как во сне было — кисельно, медленно. 

Услышал Паша слово заветное. Кивнул понимающе. Посмотрел на дедушку внимательно, еще раз кивнул. 

А потом вышел на кухню, плеснул себе сто пятьдесят, сел на подоконник, выпил, закурил. 

Не трогали Пашу, не торопили. Двадцать пять лет ждали, еще час готовы были подождать. 

Паша на людей в коридоре посмотрел, не входили они, там стояли. Потом кухню взглядом обвел. Смотрит, на холодильнике магнитик турецкий с листами для записи висит. Словно та самая берестяная околесица. И ручка рядом на пружинке. 

Написал Паша печатными буквами слово на бумажке, да и пошел, не прощаясь, к выходу. Расступились перед ним люди. А потом бросились читать. 

На бумажке аккуратно было написано:

М И Р И Т Е С Ь

Вот какое слово двадцать пять лет из других слов сухонький выбирал. Самое главное слово на сегодня. 

А Паша вышел во двор и опять к винному повернул. Взял литр белой и четыре пива. Спросил разрешения у продавца и тут же в магазине сделал пару глотков. Нужно ему было, нельзя было откладывать. 

— Знаешь, что мне дед дохлый на самом деле сейчас сказал? «Цой Жив», вот что. Только меня не поняли бы. Убили бы еще за издевательство. Алеша внучок бы и убил, точно говорю. Пришлось всех наебать. 

— Витя Цой — отец родной, — хохотнул в ответ продавец. Иди проспись. Хэви метал, батя!