«Охота на уток»

Деревянных окон нынче по пальцам пересчитать, а в этом районе, кажется, не хватит и трёх пар рук. Я в какой-то степени скучаю по этим окнам. Точнее — по временам, когда такие стояли в родительском доме, где я жил. Матушка учила меня мыть их, а у меня всё не получалось. К зиме всей семьёй заклеивали щели в оконной раме. Потом щели задули монтажной пеной.

Через несколько лет, когда я собрался съезжать, окна сменили.

Я, конечно, не скучаю по сквознякам и холоду, но иногда не хватает этого побитого дерева. Будто вместе с ним ушло и время, когда ещё не по чему скучать. Скорее всего, мне просто хочется скучать по чему-то, ибо так делают все.

Возвращаясь к этому району: тут и люди живут странные. Те, что покупают минералку и до самого дома слушают, как вода в бутылке булькает, пока несут её в маечке. Не знаю, что они с ней делают, но определённо что-то не из ряда вон выходящее. Те, которые действительно знают своих соседей по именам, останавливаются с ними поболтать на улице. Иным словом — коллективисты.

Тут же был и маленький магазинчик, в котором я работал зимой. Ничего примечательного: «бестселлеры New York Times», сумки да турецкая одежда, а ещё запах пыли. Платили немного, но за чтение в безлюдном помещении грех жаловаться. Из клиентов — пенсионеры да подростки, гоняющиеся за модным отказом от культа потребления.

Я в этом месте, кажется, должен был быть изначально. Уставший декор комнаты, сливавшийся с пыльно-яркими вешалками да шумом с верхнего этажа, где находился низкобюджетный салон красоты.

Времени — уйма, хоть зарассуждайся, лишь бы смотрел, чтоб ничего не украли да никто не прошёл за ширму, где хранились личные вещи и выцветшие баночки с чистящим средством.

Отопление в помещении слабое, из-за чего я так и сидел в громоздком пуховике на дрожащем стуле. Иногда курил, иногда перемещал свой трон на другую сторону стойки. Раз в пару часов выходил в туалет в соседнем здании, заходя ещё и в круглосуточный магазин размером с уборную, прикупая что-то сладкое к чаю в термосе. Благо хозяйка против не была.

Я сидел здесь до раннего вечера, а после возвращался домой. Менял книги, спал, проживал утро в институте, иногда занимался спортом. Шёл в магазин.

За всю жизнь не видел ни одного человека старше тридцати на карусели во дворе. Разве что уставших брюнеток на качели.

— А ты когда-нибудь видел? — спросил я у однокурсника как-то, когда мы остановились на детской площадке. Чуть подвыпившие, остались на качелях, пользуясь безлюдностью парка. Это место чуть отдалено от жилых домов, а потому в холод дети уже не ходят сюда. Родителям в снежное время не хочется так далеко отходить.

— Не видел, — ответил он, призадумавшись. Раскачался, держась за перила руками в перчатках. Мои же голые руки раскраснелись, но из-за выпитого алкоголя я этого не чувствовал. Лишь видел.

Так и со временем. Не чувствуешь, а лишь видишь. Видишь в морщинках родителей, в собственной раскалывающейся после пьянки головной боли. Вместо алкоголя выбираешь чай покрепче. По пути из дома видишь время на том месте, где вчера был магазин, а завтра появится новая торговая точка. Время особенно видно в текучке кадров. Тот, кто вчера работал рядом, завтра откроет свою фирму.

Время настигло меня и на прошлой неделе. Женщина рядом кормила уток. Я сел на каменное ограждение возле пруда. Пруд ли? Так, лужа, которая, вероятно, даже обозначения не имеет. Чтоб обойти её мне, при желании, потребовалось бы минут двадцать еле-еле плеясь.

— Штаны испачкаешь, — обратилась ко мне женщина с хлебом в руках.

Я оглянулся на каменное ограждение. Оно оказалось загажено птицами. Пожал плечами:

— Какая разница, — на фоне кряканья голос мой показался слишком громким. Мне стало почти стыдно перед утками, — если хорошо их видно отсюда?

В глазах её было видно, что я — чудак. Чудак сорта безобидного, наблюдающего за утками, сидя на холодной оградке. Пёстрое пальто женщины контрастировало с сухими, только-только начавшими покидать деревья листьями. Она, как и я, выглядела тут совершенно неуместно, просто в ином смысле.

Не будь на мне нового пиджака, с немытой головой и усталостью меня можно было бы принять за бездомного. Просто неудачный день. Брюки по пути с работы обрызгала проехавшая машина. Надеюсь, что хоть водитель успел туда, куда спешил, иначе жертва была зря. Она же походила на внеземную, ушедшую далеко вперёд форму жизни, снизошедшую в парк у дороги покормить уток.

Так и стояли — бездомный и женщина-пришелец. Точнее, сидел фальшивый бездомный и стояла обозванная пришельцем женщина.

Многие мои знакомые сказали бы, что не совсем правильно говорить о необычности какой-либо женщины, когда у самого на уме другая. А я засматривался, очерчивая каждую прохожую (да и прохожего) взглядом. Большая часть, конечно, забывалась.

— Сапоги у тебя красивые, — сказал я ей, чувствуя острую потребность что-то сказать. Хоть что-то.

Время — это проходящие мимо меня случайные очевидцы уток.

Ясно и мне, и ей — мы друг друга совершенно не интересовали. Она на меня и не взглянула, сказала безразлично слово благодарности, отломила от хлеба ещё немного, кинув уткам. Те налетели, а я подумал: интересно, есть ли им дело до кунжута на булке? Различают ли они, где он есть, а где нет?

Проталкивая в клюв кусок, утка занырнула ненадолго, а после взглянула на меня, совсем как человек. За тёмными очками нельзя было разглядеть, насколько я сильно стушевался перед ней.

Стыдиться перед уткой за то, что используешь её пруд в попытке замедлить темп жизни — совершенно новый опыт. Вспомнился почему-то тот друг с площадки. Вспомнился почему-то и Мураками. Наверное, мой знакомый лучше всех бы понял, о чём тот говорил, когда говорил о беге. Слишком уж ясно в его глазах отразилось понимание моей мысли тогда. Яснее, чем я осознал сам.

«Самое главное – это не скорость и не расстояние. Самое главное – постоянство»*: говорить без перерывов и выходных, мыслить без перекуров и обсуждений моих вопросов к ней. Держаться за перила качели, даже если в трезвости будет ощущаться холод.

Самое главное — найти для себя что-то постоянное. Будь то расписание транспорта, будь то рассматривание уток до наступления морозов. Может, и в морозы, если отмою термос, оставленный в рюкзаке для путешествий уже как месяц с остатками чёрного чая. С чаем тоже время: взрослея в нашей стране, человек либо почти бросает пить, либо спускается с бутылкой на самое дно.

— Красивые, — забыл уже, о чём говорил, когда девушка эта дала мне ответ, — Только новые покупать надо. Подошва дырявая.

Точно — сапоги её. С небольшим каблуком, светлые, серые, с двумя крупными пряжками ради декора и молнией. Не низкие, не высокие, а самые обычные сапоги.

— Мама купила два года назад, — продолжила она. Я поправил очки, не зная, куда деть руки, — А в прошлом году умерла. Уже неделю сюда прихожу, а из головы выбросить не могу.

Скорбят обычно на кладбищах. Иногда в домах дачных, где человек провёл детство. В случайных кафе, где у покойника была любимая позиция в меню. Жилые квартиры пачкают реже — они способны впитать в себя любое чувство, обезличить его.

— А почему тут стоишь?

—Она вон там жила, — кивнула она на многоэтажку через дорогу, — На шестом этаже. Из окна было всё тут видно. Всю жизнь в одном месте жила.

Всю жизнь в квартире, на шестнадцати метрах над землёй. Её дочь вешала пальто цветастое, синее, с узорами, на крючок у входной двери. Перед уходом из района матери кормила уток хлебом. С каждым днём всё больше становилась похожа на отца, морщинками своими напоминая того мужчину.

— Но я никогда не заходила в окрестности, — тут же сломала девушка всю легенду, — Они с отцом расстались. Я у него жила, а к ней приезжала на выходных да каникулах.

— Понятно, — и прозвучало неуместно. Как взрослый на детской площадке, а то и хуже. Больше мы никогда не увидимся, но всё равно в моменте совершенно небезразлично. В конце концов, всё, что у меня осталось, — момент. У неё тоже, но в ином смысле, в глобальном.

Я был прав. У меня остался только момент, который я упустил, решив вернуться позже к уткам. Тогда стоявшая на остановке девочка помахала рукой, поймав автобус для меня. По сути, несмотря на спешащий шаг, я не спешил, но благодарно кивнул.

Мне почему-то запомнились её хипстерские очки и джинсовая куртка, на которую был прицеплен значок из местной кофейни. Заведение популярное, кофе неплохой. За свой прайс кофе отвратительный, а так — неплохой.

Я думал, что ещё вернусь, но так для меня и закончился сезон охоты на уток. Всё так, как и бывает всегда — замотался. А после, когда ближе к земле, их уже не было на воде.

Я пришёл туда через неделю, когда уже опали листья, когда грозился начаться снег. Такая погода, переменчивая, всегда заставала врасплох, хоть и всегда была предсказуема из-за того, что её нелогичность никогда не менялась.

Хотел прийти один раз — резко оторвался ремешок от сумки, хотелось поскорее зашить. Ещё и мозоль в новых туфлях натёр. Второй — давняя подруга попросила о встрече. Жаловалась, что устала, что не может нормально передохнуть. Угостила пивом.

У пруда — пустая упаковка от хлеба, которой не больше суток. По воде неслась бутылка с какой-то оранжевой газировкой.

И ни следа уток.

В этот раз у пустого водоёма был мужчина. Он крепко держал поводок, а собака его, американский бульдог или английский пойнтер, норовила полезть в воду, несмотря на холод. Наверняка подняла хозяина, замёрзшего тут же, стоило вылезти из-под одеяла.

— И когда успели исчезнуть? — вслух упрекнул самого себя. Мужчина перевёл на меня взгляд, — Утки.

— Шестого их уже не было, — ответил мужчина.

Сегодня — седьмое.

Семь — плохое число. Только на семь да на единицу делится. Прямо-таки гадость, на языке даже ощущается неприятно.

Понадеялся, что вовсе не седьмое. Опоздать на один день — ещё хуже, чем вовсе больше никогда не прийти в этот парк. На карте парка было маркером от руки подписано:

«НЕ КОРМИТЕ УТОК»

Можно было сравнить это со злобной насмешкой. Я всерьёз засомневался в своей вменяемости, в том, что не сплю. На кой чёрт предупреждать о том, что всё равно произойдёт? Стоило бы написать причину.

«НЕ КОРМИТЕ УТОК. ХЛЕБ — БЕДНЫМ»

Или:

«НЕ КОРМИТЕ УТОК. НАС ТОШНИТ ОТ УЛЫБКИ»

— Какое сегодня число? — спрашивал я прохожих, пытаясь уловить смысл шутки. Все поголовно отвечали, что седьмое. Один парень мне хмурился сочувственно, а женщина средних лет отскочила, застигнутая врасплох. Я подумал было спросить, часто ли она тут бывает, видела ли она уток, знает ли, почему не стоит их кормить, но умолк вовремя, лишь понуро извинившись.

Они правы. Сегодня — седьмое, а завтра уже будет восьмое. Шестое уже прошло, а значит, что утки уже улетели. Остался только подмёрзший пруд, обойдя который, перепугав прохожих, я вернулся к той же каменной оградке.

Садиться уже не хотелось — испачкаю брюки, не отстираю пальто. В химчистку не сдам, ибо никогда не пользовался такими услугами, всё откладывая и откладывая, пока сезон вещи не кончался.

От безысходности хотелось сделать хоть что-то — хоть петь гимн, хоть прыгать на месте, но я просто наблюдал за местом, где когда-то были утки. Решил для себя, что не стану ничего делать: всю жизнь что-то делал. И даже сейчас моя спешка сыграла злую шутку.

Не так смешно бы было опоздать на неделю, на две.

О чём я? Хорошо было бы дождаться весны, чтоб вновь встретиться с утками.

Снег выпал уже к вечеру седьмого числа.

В моём городе время ощущалось как-то особенно явно. Не то чтобы мне было с чем сравнивать, но я откуда-то это знал. Либо заблуждался, но заблуждался с особым удовольствием.

Время — о том, как каждый сезон замерзают светильники, вырезанные в асфальте. Плоские кружочки, становящиеся скользкими при малейшей прохладе. Каждую осень и до лета.

Или то,как затапливает дороги. Их ремонтируют раз в год (раз в четыре, но ощущение другое), а осень их снова смывает, потом трещины засыпают песком дворники.

Дворник — ещё один наглядный пример времени. Я бы не называл себя хоть немного общительным, но этого мужчину знал с детства. Знал имя, помнил лицо, догадывался, кто из соседей является его внуками. Он старел у меня на глазах, зарабатывал морщины и какие-то копейки за свой труд. Курил у подъезда каждый день, в восемь вечера да в семь утра.

— Доброго утра, — говорил он приветливо в семь, убирая снег или смахивая листья.

—Здравствуйте, — а если я видел его вечером, он говорил уже более спокойно.

Возвращаясь домой от родственников, я почти радовался, что его вижу. Время не убежало так далеко, а потому ничего страшного — у меня есть возможность его догнать.

— Зажигалки не будет? — как-то обратился я к дворнику, выходя из дома. Вышел раньше обычного, так что спешить некуда было, а то придётся на остановке стоять подольше.

— Совсем взрослый стал, — и подал мне спички.

И я ведь тоже чьё-то время. Оно ушло, когда я отрастил волосы, когда обстриг их тоже. Как стал выше матери — так оголил время, оставляя его в постыдной позе.

Утки вернутся к следующему году. А не съездить ли поближе к югу, чтоб застать их пораньше?

Зимой ко мне пришёл дух протеста: я стал задерживаться на детских площадках, гулял лишь, чтоб потратить время, слонялся без дела чаще обычного. Наблюдал за тем, как на этот бунт отреагирует время.

Оно реагировало на других с особым рвением, а меня почему-то обходило стороной.

— Говорят, что на пригородной бабушку изнасиловали, меня привезли на то место — куртка похожая, — слушал разговор пьяниц в маршрутке.

— Мой вот-вот из армии вернётся, — говорили девочки за соседним столиком в кафе.

— А мне срезали часы у шестого класса, — от знакомого учителя узнавал.

А у меня — совсем ничего. Не хотелось из-за этого ни новой рубашки, ни чего-то нового готовить. Хотелось дать моменту остаться сидеть на лавочке у детской площадки, наблюдая за мной, раскачивающимся на низкой качели. И всё равно, что ноги касаются земли.

Время может следить сколько ему вздумается. Главное, чтоб не распугало уток, когда они вернутся в город.

На детской площадке было видно: время курило в деревянную форточку, не брезгуя смахивать пепел на балкон соседа снизу.

В магазине, где я работал, время застыло на лицах звёзд журналов, выставленных на витрине.

Я помахал рукой, обращаясь к человеку в окне дома напротив. Человек выкинул сигарету, докурив, да захлопнул форточку.

Интересно, он проигнорировал меня или же просто не заметил?