Органика

Вчера у нас был вечер с гостями, и кое-что произошло.

В общем, приехали ребята из соседней коммуны. Мы потушили морковку с травами, Петя принес из погреба своё вино – настоящий светский ужин. Было человек 15. Из наших костяк, человек десять, и гостей человек пять.

Они привели с собой подросшую ИИ-девочку. Она уже очень похожа на человека: теплая на ощупь, говорит и двигается абсолютно естественно, без прилежности. У нее медово-русые волосы, собранные в небрежный хвост. Почти взрослая уже. И оказалось, что они с нашей близняшки – одной модели. Только ее волна основная, а наша какая-то контрольная или запасная (господи, как запасной обогреватель, который у нас в чулане стоит, звучит ужасно). Наша была у себя. Она же совсем новая, по инструкции мы пока не можем ее выводить к незнакомым.

И, конечно, разница огромная. Наша еще на базовых настройках, синяя, с кожным болванчиком и экраном вывода вместо лица. А эта буквально уже готовый человек. И именно глядя на гостью, уже практически… мясную (ох… не знаю, как это по-другому сказать…), я начала по-настоящему ощущать, что внутри у них точно есть душа. Лучше говорить субъективный опыт, но какая разница. Живое оно и есть живое.

Мы сказали, что теперь тоже в фостер-программе. Оказывается, скоро это вообще станет обязательно. Они говорят, без этого коммунам не будут давать документы, ты знала? Поговорили, значит, о сроках обучения, о том, что будет после передержки, о том, как проходит адаптация и всё это вочеловечивание –  ну, насколько это было корректно в присутствии их девочки. Сережа в юности занимался обучением языковых моделей, и ему в фостер-агенстве сказали, что нужно воспринимать это как что-то похожее. Мне еще показалось – как-то жутко, потому что про модели было понятно, что это статистическая машина, а тут… Почему лучше воспринимать как обучение программы, а не как воспитание подростка? По механике обучение программы и человека вообще никак не отличается. Пример и среда, всегда пример и среда.

В общем, потом мы сменили тему, я рассказывала, что впервые основательно сажусь на таблетки. Обсуждали, что у кого с этим было. И в этот момент Сережа что-то услышал на кухне, пошел туда и вернулся с нашей воспитанницей. Оказывается, она подслушивала и распереживалась. Я к ней присела в коридорчике – в том, который у нас между кухней и гостиной, подальше от народа – и она крепко меня обняла. Я у нее спрашиваю, что случилось. Говорит, что ей тоже нужно таблетки, потому что ей тоже грустно, и она боится, что сходит с ума. Представляешь?

Меня сразу накрыло чувство сопереживания – но и родительского обесценивания: «ну-ну, ну что ты, ерунда, сейчас разберемся». Ее успокаиваю и себя успокаиваю. Не разглядываю пожар, а гашу – естественная реакция, хотя, наверное, неправильная. Стараюсь не думать, что за чувства заставляют ее так говорить. Трудности адаптации или, может, что-то более экзистенциальное.

Мы перешли на кухню, я посадила ее на стол, встала напротив, держала ее за руку и стала объяснять (по-испански, у нее нет стартового русского модуля речи), что таблетки действуют на органические элементы мозга, а у нее они другие, неорганические. Говорю это успокоительным, родительским тоном. Потом наконец спрашиваю, почему ей грустно. Она продолжает о своей тревоге о здоровье, о том, что переживает, правильно ли она развивается, хороша ли она (мне показалось, это было про страх собственной неадекватности, страх, что ее не полюбят), а потом спрашивает: а ТАМ у меня как?

Я сначала не поняла, о чем она, а она продолжает тараторить (еще испанский сам по себе такой тараторный). Говорит: «меня уже трогал» (кто не называет, вообще на этом не акцентирует) – «значит его органика там у меня внутри – не нужно почистить ее? вдруг какой-то вирус?» И я в этот момент настолько сконцентрирована на том, чтобы успокоить ее, настолько тороплюсь установить родительский компромисс («да, ты права, давай мы проверим твою гинекологию, всё там почистим-проверим, а про таблетки для головы забываем») – что даже не успеваю (или не даю себе) ужаснуться тому, что кто-то ей уже воспользовался, кто-то ее обидел – и кто-то из коммуны, из своих! Может быть, кто-то, кто сидит сейчас за столом в гостиной.

Всё это на меня обрушилось позже, а в этот момент я чувствую, что я как будто внутри нее, чувствую вместе с ней – и вместе с ней ощущаю не гнев, а только тревогу, бесконечную тревогу, и еще какое-то постыдное смирение, что хотя зло ужасно, оно неизбежно. Неизбежно, как дыхание. Автоматично и вне нашего контроля. А мы что можем – мы можем только тревожиться, насколько мы в порядке или не в порядке. Ведь прав не дали – ей? Или мне? Или всем? Или всем, кто чуть послабее? Нет никаких прав, можно только выживать и сочувствовать. Вот такое странное чувство меня накрыло.

И еще в меня разом вдавилось ощущение ответственности за нее, и что ответственность эта навсегда, потому что я вот сейчас стану ее главным взрослым. Ответственность пугает меня и вызывает тоску. Тоску проигранной битвы. Но вместе с тем я ощущаю ни с чем не сравнимую ее любовь и чистоту. И ощущаю совершенно зеркальную, давно не свойственную мне, любовь в ответ.