Огонь, вода и лёд

Огонь издревле очищал осквернённое; где идёт огонь – там не будет мары, где пройдёт огонь – не останется ни боли, ни грязи, только лёгкий серый пепел. Потому огонь честен, потому огонь – друг, нет в нём дурного, нет в нём тёмного.

Разжигай же огонь, разжигай в своём сердце, гори, выстой, объятый пламенем – и тогда возьмёшь руку мою, и пойду я за тобой, куда повелишь. Разжигай же огонь, изгоняй тьму, побеждай зло, а я буду петь этому огню, как пели задолго до нашего с тобой рождения.

А потом пепел смоет чистая дождевая вода…

– Тебе венки кто-нибудь плёл? – взгляд серых глаз на девичьем лице чистый, светлый, насмешливый чуть-чуть. Пальцы ловко сплетают в косу длинные, послушные стебли; решил бы, что это просто, если бы сам только что не обломал хрупкие стебельки, пытаясь повторить эту лёгкость.

– Не доводилось, – он смущённо пожимает плечами, словно стыдясь этого простого ответа, словно она сейчас засмеётся своим переливчатым смехом, и отбросит нехитрую работу.

Венок получается чудо как хорош, из нежных лиловых колокольчиков, пушистой белой таволги и аккуратных жёлтых цветочков, названия которых он и не запомнил. Аккуратный, крепкий, подвязанный острой прибрежной травой – руки, перемазанные в цветочном соке, уже готовы надеть венок ему на голову, но в серых глазах мелькает насмешка, и она легко швыряет венок в быструю реку.

– А вот достань! – Марфуша, девчонка из соседних поселений, весело показывает язык и прячется за тонкую берёзку. – Достань, и будет твой, и я буду – твоя!

Несмотря на середину лета, вода в реке ледяная, что сводит скулы, прозрачная, чистая, сладкая. Он хохочет, глядя, как венок уносится по воде, как цепляется за обнажённые корни прибрежной ивы, она смеётся ему в ответ, но в серых глазах – вопрос, на который он готов дать только один ответ. Скидывает рубашку, отбрасывает с лица светлую прядь волос, взмахивает рукой – сейчас сказать бы что-то, как на сцене, да как назло, слова умчались вслед, по течению! – и ныряет в холодную воду.

Волна накрывает его с головой, когда он уже почти дотягивается до заветного венка; и дороже, чем глоток воздуха, чем тёплые корни ивы, к которым прижался, чтобы не умчаться вниз по камням, дороже любых оваций и восторженных признаний – встревоженный крик с берега.

– Лини!

Он выбирается на берег, на мокрых волосах – промокший насквозь венок, и горделивую улыбку совсем не портят посиневшие от холода губы; а руки у неё тёплые, и губы тёплые, и промокнуть не боится, прижимаясь к нему всем телом. Неужели испугалась?

– Рождённые в Фонтейне не боятся воды, – шепчет он ей на ушко, убирая с лица выбившуюся из косы прядку. – Не в Первозданное же Море прыгал!..

И она смеётся, стучит кулачками по его плечам, кривит губы в насмешливой улыбке – и ничего я не испугалась, только в уголках серых глаз остаётся задумчивой тенью глубинная, странная печаль, которую никто ещё не замечает, даже она сама – не ведает ещё пока.

А вечером горят костры до самых небес, и хрупкая её фигурка бесстрашно прыгает в пламя, всего на одно мгновение становясь не больше, чем тенью, приобретая одновременно невероятную плотность и почти иллюзорную эфемерность; чёрный, тонкий штрих на ярко-алом от костров небосводе.

Она не боится – и нечего бояться, и алые цветы на фоне звёздного неба кажутся совсем ручными, взять бы их на руки и держать, взмывать бы вслед за костром к небесам…

Огонь очистит от скверны, а вода пройдётся по земле и даст начало новой жизни…

Вслед за летом придёт зима, и скуёт холодом робкую, едва проступившую новую жизнь, и от века в век было так – и будет так.

Фигуры Предвестников точно высечены из камня, вырезаны изо льда – и есть в этом молчаливом собрании что-то незыблемое, что-то предрешённое; как первый снег, выпадающий в самом конце осени, и не тающий к утру, обещает скорую зиму, как лёд, сковавший тропинки и реки, предвещает холода и долгие, безрассветные ночи.

Лини впервые в Заполярном Дворце – и каждый шаг даётся с трудом, словно с каждой секундой растёт его ноша. Здесь словно замерло само время, осталось закованным в лёд, здесь словно гаснет беспокойное, насмешливое, прирученное его пламя. Он не узнаёт лиц, не помнит ни имён, ни нужных слов, он словно костёр, насмешливо закованный в одном мгновении, словно навечно замершая вода под толщей льда.

Даже лицо Отца он распознаёт не сразу – потому что все лица кажутся одинаковыми, превращаясь в ледяные скульптуры; потому что это совершенно чужое лицо, и пусть ему уже приходилось узнавать Четвертую Предвестницу, то было в Доме Очага, то было так далеко, словно в прошлой жизни; здесь она совершенно иная, и всё отныне совершенно иное. Там, в Доме Очага, было проще думать о Снежной, было проще приносить клятву верности Царице – много проще, чем стоять сейчас здесь, перед лицом вечной зимы.

Ему нет места среди них, ему ни к чему стоять в этих рядах – но он стоит, не преклоняя головы, отчаянно пытаясь сберечь хотя бы крохи тепла. Не пристало пытаться согреть руки, не пристало кутаться в меховую накидку перед лицом этого вечного холода; нельзя показать ни страха, ни любви, ни жажды жизни.

Медленно и торжественно раскрываются двери, тяжёлые, каменные, ледяные наверняка на ощупь, и с каждым беззвучным их движением холода становится всё больше; и, верно, он сам больше похож на ледяное изваяние, чем на живого человека. Лини ступает навстречу, бесстрашно, как на сцену, только так и можно идти навстречу судьбе.

Опустившись на одно колено, коснувшись – практически кожей! – ледяного камня, покрытого тонким слоем инея, прижимает руку к груди и склоняет голову, снимая шляпу.

– Ваше Величество…

Каменные двери бесшумно затворяются, и Арлекино, стоящая среди Предвестников Её Величества досадливо отводит глаза. Короткий, едва заметный жест, никто и не поймёт толком; но на одно мгновение она нарушает стройные ряды, и нотка дисгармонии слышна всем. Дорого бы она дала, чтобы послушать, о чём желает говорить Царица с первым среди её воспитанников; дорого бы дала – но знание это дороже всего, что у неё есть, и спрашивать нет смысла.

Они будут говорить совсем о другом, они все – такие разные – превращаются в единое целое только здесь, когда лёд сохраняет их самые яркие, самые необходимые для Снежной черты. Они будут говорить здесь, и каждый из них, не признаваясь даже самому себе, будет надеяться, что каменные двери никогда не отворятся – для него.

Почётная это дорога, мальчик мой, почётная – да крутая и скользкая, сдюжишь ли, вынесешь ли?

Холод может сохранить жизнь; может навсегда застыть в одном мгновении, но чтобы очистить эту землю, мне нужно пламя. Мне всегда было нужно пламя – там, где проходит огонь, не остаётся ничего, кроме самого важного; там, где останется пепел – прорастут новые травы взамен старых.

Если твой дом запылает в огне, тебе ли стоять на его пороге? Если твой мир обратится в пепел, будешь ли ты костром, что создал его?

Достаточно ли сил в тебе, чтобы сотворить и удержать такой огонь и встречать ли тебе ласковый дождь после пожара?

– Обернуться бы горлицей, – шёпот разбивается о стены, обращаясь в мягкий дым, который всегда остаётся после пламени. – Птицей, маленькой и свободной, лететь бы туда, где никто не найдёт меня… Через степи, через горы, далеко-далеко. Тебе не бывает здесь тесно? Нет, не так – тебе не бывает тесно вообще? Ты хотел бы стать ветром, или таким большим, чтобы одним взглядом обнимать весь мир? Если бы у меня были крылья, если бы у меня был ветер – я летела бы так далеко, как только можно.

Едва слышный голос звучит, кажется, намного сильнее, чем Марфуша есть сама по себе; из голоса этого рождаются тени на стене, превращаясь в дивные пейзажи и высокие скалы. Тени танцуют, как танцевали девушки у костра, такие разные и такие одинаковые сейчас, когда единственный свет от огня безжалостно оставляет всему чёрный цвет.

Лини улыбается, держит её в руках, как сокровище – они делят одно и то же пламя в груди, и разве этого мало, чтобы держать кого-то – так крепко, как можешь?

– Снежная такая огромная, – говорит он теням на стене, которые превращаются в отсветы костра. – Фонтейн гораздо меньше, и в нём мне всегда было тесно. Словно вода подбирается близко-близко, очерчивая невидимую границу, и с каждым днём она всё меньше, меньше и меньше. Вода размывает даже воспоминания, и однажды поглотит нас.

Тени на стенах вздрагивают и мечутся, когда она вскидывает голову, чтобы вглядеться в его глаза. При одном лишь свете огня они кажутся тёмными и пустыми, но она ищет в этой черноте что-то, что всегда видела там; что-то, чего не могли тронуть ни ледяные руки Крио Архонта, ни тяжёлая ноша Предвестника; что-то, без чего он просто не может существовать.

Губы трогает слабая, грустная улыбка – и можно лишь гадать, нашла она или нет; сама ничего не расскажет. Посмотреть бы на себя хоть раз – глазами тех, кто нас любит; найти бы себя хоть раз такого, кто отражается в этих зеркалах, может быть, тогда мы все знали бы о себе гораздо больше.

– Оставайся со мной, – и шёпот получается совсем слабым; и голос не рождает теней на стене, неуверенный, робкий, почти безнадёжный. Она наперёд знает ответ, она прочитала его в глазах – и что толку теперь с этого вопроса, и как можно не задать его? – Кто скажет тебе хоть слово? Останься со мной, летай по степи, мы найдём ветер и оседлаем его…

И что тут можно ответить – если ответ начертан тенями от слабого огня свечи; если самая крошечная капля огня таит в себе всё то же пламя, что безжалостно проходится по земле? Лини не знает, что сказать, просто утыкается губами в макушку; и она понимает его ответ без слов. Именно поэтому Марфуша всё ещё здесь, с ним, именно поэтому никогда не стать ей вольным ветром, никогда не обернуться сизокрылой горлицей.

И знала она это всегда, да поняла – только теперь.

Кто не мечтал стать вольным ветром; кто не мечтал летать, отбросив всё земное? Тот ли, кто никогда не смотрелся в прозрачное зеркало воды; тот ли, кто ни разу не смотрел в глаза своему отражению, чужие, незнакомые тёмные? Тот ли, кто не узнал на вкус холод и бесконечный лёд; тот ли, кто никогда не держал в руках пламя?

Каждый, кто хранит в себе огонь – что свеча, отголосок древнего и неистового пламени. Сохрани его, убереги от всякого, кто посягнёт, убереги даже от меня. Тогда я пойду за тобой…

Издревле люди искали огня – приносили в дом, разжигали очаги и свечи, собирались у костров тёмной беззвёздной ночью. Издревле люди искали огня – в душе своей, зажигали искры в глазах, шли за теми, кто объял сердце своё пламенем.

Огонь прогонит скверну, защитит от мары; огонь – очищение и забвение, поэтому тела погибших предают огню. После пламени останется пепел, мягкий серый пепел, даст начало новым росткам, ляжет в землю, как легли многие, многие до нас.

После пламени землю умоет вода, как промывают раны, как умывают лицо после долгой дороги. Вода наполнит пересохшие реки, напоит леса и луговые травы. Вода – сама жизнь, что неизменно приходит после каждой смерти.

И лишь потом землю скуёт вечный холод.

Марфуша украдкой, из-за колонны, смотрит на Предвестников; и все они кажутся ей одинаковыми, выточенными изо льда, далёкими-далёкими, туманными и призрачными. Она даже не пытается найти в их рядах Лини, всё равно ничего не выйдет, все они сейчас на одно лицо, из одной ледяной глыбы, из одного камня. И всё же она смотрит, смотрит даже тогда, когда молчаливая процессия скрывается за огромными дверьми, когда звук удара этих дверей падает и разбивается о землю; смотрит, пока не начинают болеть глаза – то ли от света, отражённого на снегу, то ли от того неведомого ещё, страшного, что бьётся в её душе, как раненая птица.

Укротить огонь, удержать огонь – возможно ли?

Лини впервые стоит среди Предвестников, как среди равных – и не находит себя среди них. Молча – слушать горестную, протяжную песню; колыбельную, в Снежной для всех уходящих всегда пели колыбельные. Был младшим – всегда спрашивал у Отца, почему так, почему колыбельные песни звучат так заунывно, плачуще; и Отец неизменно отвечала, что они звучат для засыпающей души.

Был младшим – многое спрашивал у Отца; а теперь огонь вырвался и прошёлся по земле, и спросить уже некого, не спросишь же у мёртвого камня, у стылого льда? Только и остаётся, что стоять среди всех там, где раньше стоял совсем не он, только и остаётся, что принимать на себя новую ношу и новое пламя.

Лини стоит и смотрит в темноту, из которой подступают мягкие тени, совсем не похожие на те, что рождались в огоньках свечей и костров; смотрит на простой и безмолвный камень, смотрит, пока не начинают болеть глаза. От темноты ли, от сияющего льда – или от невысказанной, непонятой тоски, которая переливается, словно вода в чаше, стелется по земле индевелым туманом, которая так близка и понятна сейчас, когда звучит последняя колыбельная.

Только лишь тот, кто стал вольным ветром, может носиться над пепелищем и петь; только лишь маленькие птички с сизыми крыльями бесстрашно сядут на выжженную землю, чтобы в клювах своих нести семена.

Огонь, вода и лёд – из этого состояла жизнь Отца, и его жизнь теперь, и жизнь всех, кто стоит здесь. Огонь, вода и лёд – выжечь неугодное, вдохнуть новую жизнь, дать ей умереть в свой час, чтобы родить нечто новое.

Не быть тебе ветром вольным, добрый молодец, не стать тебе голубкой, красна девица, трудная это дорожка, опасная; но некому спросить ещё раз – сможешь ли, сдюжишь ли?

Впрочем – теперь ты и сам знаешь.

Вслед за огнём всегда идёт вода – и когда разверзается Первозданное Море, Лини даже не удивлён, что здесь – именно он. Воды очищения всегда безжалостно справедливы; кто же виноват, что Гидро Архонт Эгерия некогда преступила черту, и теперь за эту черту уносится всё то, что так любили, всё то, чем жили.

Был бы здесь не он – наверняка можно было бы что-то исправить; теперь остаётся только последний шаг. Брошены карты, спрятаны судьбы в Волшебные Сумки, тяжела на плечах ноша, колется грубой шерстью, впивается в плечи; последний шаг всегда – остаться с той землёй, что любишь ты. Стать из огня – водой, стать семечком, которое однажды прорастёт новой жизнью.

Семечком, которое однажды сгубит вечный лёд.

Рождённые в Фонтейне воды не боятся!..

Ваше величество…

Стать бы горлицей, оседлать бы ветер – пойдём со мной!

Он остаётся собой до последнего, и до последнего стоит на крошечных сантиметрах земли, которые поглощает вода. Ничего не останется – здесь будет море, здесь будут резвиться киты и диковинные рыбы будут пробираться в слепые окна бывших домов; ничего не останется, но если по земле прошёлся огонь, по ней просто должна пройтись вода.

И кто виноват теперь – что не хватило чего-то, чего-то очень важного, что всегда видела в нём Марфуша, вглядываясь в черноту его глаз при свете одной свечи; и вглядываясь в его светлые до прозрачности глаза под солнцем Снежной, там, где плыл по речке венок, там, где были высокие летние звёзды, прозрачные, мелкие – как капли дождя.

Может быть, и смерти не будет – только вот этот берег, и бесстрашно можно будет прыгать с крутого обрыва в ледяную воду, и будет только смех и полевые цветы.

Кажется ли – что вода, прибивающая к последнему клочку земли, несёт на волнах своих маленький промокший венок из таволги да горечавки?

А в Снежной сказывают, что обернулась одна девица сизой горлицей, обернулась голубкой, встала на крыло – да и полетела за ветром, летит и плачет; над пепелищем летит, и над морем, и крылья её полны силы, а песня похожа на древние колыбельные, каким провожали уходящих на вечный покой. Говорят, собирает она полевые цветы на венок, и вечно горят они в солнечных лучах, в высоких кострах; и вечно падают они в воду, и сминают их безжалостные волны; и вечно бьёт их мороз да стужа.

Да мало ли что за молва ходит меж людьми.