Огонь по своим

В этом сентябре мы наблюдали развитие двух презабавных историй. Сами по себе они незначительны и не представляют что-то большее, чем анекдот, но за ними скрывается определенная тенденция – лес, не замечаемый за деревьями.

Первая история довольно широко известна — военного блогера Романа Алехина* Минюст объявил иностранным агентом. При этом Алехин был для власти вроде бы свой, лояльный, даже проверенный: некоторое время служил советником губернатора Курской области, работал с отрядом спецназа «Ахмат», даже горделиво писал в соцсетях, что является «полным кавалером высшей награды «Ахмат», ордена «СПЕЦНАЗ-АХМАТ» и вообще наград батальона, в том числе медали группы «Аида»». Кроме освещения военных действий Алехин через свой фонд занимается сбором денег на «помощь бойцам».

Правда, у военкора и ранее были проблемы с репутацией: ещё до военных событий его обвиняли в мошенничестве на 430 тысяч рублей. Позже он во всеуслышанье заявил, что лично отвечал за снабжение и логистику нашумевшей операции «Труба» и так, из-за длинного языка и желания покрасоваться, встрял в новый конфликт, который вылился в противостояние главного пропагандиста современной России Владимира Соловьева и командира спецназа «Ахмат» Апти Аллаудинова. Вскоре — новый скандал, который и стоил Алехину статуса иноагента. Предположительно поводом стало видео, на котором военкор с неким руководителем фармацевтической компании обсуждают сделку: фонд приобретет медикаменты на сумму в 200 миллионов рублей, но фактически на лекарства потратит лишь 150 миллионов, разницу же разделят между компанией и фонд. Можно предположить, что для Алехина подобные схемы не внове: не имея постоянной работы, он не бедствовал и Так даже смог приобрести в личную собственность автомобилей на 10 миллионов рублей.

У этой истории две стороны. Первая сторона вопроса, очевидно, политическая. Военкоры, поддерживая спецоперацию и её продолжение, могут в довольно жёстких выражениях критиковать власть и открыто говорить о её провалах на фронте, оставаясь в России (антивоенные деятели такой роскоши лишены). Признание одного из представителей этой среды иноагентом можно счесть первым шагом наступления на «военкоровскую вольницу. В официальном сообщении Минюста говорится: «[Алехин] Распространял недостоверную информацию о принимаемых органами публичной власти Российской Федерации решениях и проводимой ими политике, а также недостоверные сведения, направленные на формирование негативного образа военнослужащих Российской Федерации». Ну, что ж, формулировка, частенько применяемая к оппозиционным активистам, долбанула по «своим».

Но есть и другая сторона — экономическая. Фонды, подобные тому, что основал Алехин, выполняют важную функцию, обеспечивая солдат на фронте тем, что государство либо не поставляет вовсе, либо посылает в недостаточных количествах или с серьёзным опозданием. Речь идет как о гуманитарной помощи, так и о военном обмундировании и технике. И это не пустая похвальба военкоров — факт их помощи фронту признается и вполне лояльными государству СМИ. NB Вести. ру описывают ситуацию туманно романтически: «обеспечение связи между бойцами на фронте и теми, кто ждет их дома», в то время как «Комсомольская правда» прямо говорит об участии военкоров в обеспечении фронта транспортом и дронами, а Лента —снаряжением в целом.

Можно осторожно предположить, что не все из собранных средств идет на «помощь фронту», часть денег оседает в карманах у помощников. Именно на эту часть претендует хорошо известная всем личность — пропагандист Соловьев, имеющий собственную небольшую сеть из военкоров разной степени известности. Обозреватель Иван Филиппов в одном из интервью замечает, что именно деятели, связанные с его сетью, наиболее активно нападали на Алехина. Таким образом, конфликт может представлять собой попытку системного пропагандиста забрать под свой контроль один из значимых денежных потоков.

Предположим, независимых военкоров действительно подавят. Процесс сбора средств полностью заберут под своё крыло структуры, уже близкие к власти (как провластные фонды или фонды, основанные людьми при власти), а при публикации материалов военкорам каждый раз нужно будет как минимум сильно смягчать риторику относительно отдельных провалов, а как максимум — удостоверять каждый свой материал у условного политрука (если не быть просто переведёнными под контроль Минобороны). Но чем может обернуться такой «успех»?

Начнем с того, что провоенно настроенные, но в определенном отношении оппозиционные власти военкоры имеют влияние на немаленькую аудиторию, разделяющую их взгляды. Патриотический пафос в соединении с критикой начальства (а люди по большей части начальство не любят, даже будучи вполне послушными) такой аудитории импонирует, удерживая недовольство рядовых «ястребов» в безопасных рамках коллективного ворчания в чатах. Не будет этих дерзких военкоров, и эта аудитория сильно поредеет — кто-то перейдет в сугубо лоялистский лагерь, большинство просто перестанет активно следить за ситуацией и со временем «отойдет от темы», а оппозиционность остальных усилится настолько, что кто-то и вовсе перейдет на антивоенные позиции. В результате поддержка СВО в обществе может упасть, но что гораздо важнее — упадут сборы.

Может ли падение сборов компенсироваться увеличением эффективности используемых средств и в целом «эффектом масштаба»? Мне кажется это маловероятным. Допустим, что эффективность распределения средств останется примерно на том же уровне, а не ухудшится из-за «бюрократических потерь». Но эффект масштаба не сможет возместить потерю гибкости в поставках всего необходимого для фронта. Многое из того, что обеспечивают фронту военкоры, в принципе не масштабируемо. Что-то нужно в небольшом объёме и непостоянно, что-то необходимо доставить срочно, а сложный бюрократический аппарат принятия и согласования решений просто не уложится в сжатые сроки. По-видимому, в самом Минобороны это прекрасно понимали, потому и было решено переложить часть обеспечения на волонтёров. Так что отстранение военкоров от военных поставок ударит не только по их карманам, но и в целом по цепочке поставок и, в конечном счете, по уровню обеспеченности фронта всем необходимым.

Вторая история менее заметна в информационном поле, но при этом не менее важная и интересная в контексте разбираемой тенденции. 22 сентября генпрокурор Игорь Краснов инициировал иск против Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов (СПбГУП), требуя возвращения имущества университета в госсобственность, которое, по мнению прокуратуры, было незаконно оформлено в собственность Федерации независимых профсоюзов (ФНПР). К иску в качестве третьего лица был привлечен ректор СПбГУП Александр Запесоцкий, лишившийся этой должности по заявлению заместителя генпрокурора чуть позже, 25 сентября. К самому иску вернёмся позже, пока предлагаю подробнее сконцентрироваться на личности Запесоцкого.

Александр Сергеевич Запесоцкий — заслуженный деятель науки и заслуженный артист Российской Федерации, обладатель ордена дружбы, медали «За спасение утопающих», доверенное лицо Владимира Путина, диджей на дискотеках и человек, именем которого названа малая планета солнечной системы. Вдобавок, правда, Запесоцкий является фигурантом многих скандалов и судебных тяжб, расследований Диссернета как научный руководитель диссертаций с заимствованиями и автор публикаций с нарушениями научной этики. Короче, мужчина многих «достоинств».

В 1991 году молодого тогда Запесоцкого решили избрать ректором университета, ранее находящегося в государственной собственности, дабы он этот университет сохранил. С задачей новый ректор справился, но университет под его руководством стал напоминать тоталитарную секту с культом успеха и весьма дорогим «вступительным взносом». Реклама вуза обещает, что обучающиеся станут новой элитой и гарантированно получат лучшие рабочие места, платных мест в 10-15 раз больше, чем бюджетных, а плата (на сайте вуза названная «частичной») варьируется от 300 до почти 500 тысяч рублей в год. Проживание в общежитиях университета обойдётся в сумму, сопоставимую со стоимостью обучения на некоторых специальностях в СПбГУ.

Жизнь студентов зарегулирована жёстко: посещение всех пар обязательно, в случае опоздания даже на минуту необходимо писать объяснительные записки. В университете введён строгий дресс-код, соблюдение которого обязательно для всех, кроме самого Запесоцкого. Склонный к экстравагантности ректор может появиться на занятиях в шубе, в то время как за небольшой пирсинг или крашенную челку студент или студентка получат выговор. Студенты нагружены кучей полуобязательных активностей, заставляющих учащихся забыть о свободном времени, любой может быть исключён из вуза в связи с малейшим подозрением в нелояльности или в нарушении закона. Ректор культивирует пренебрежительное отношение к студентам: «Зачем Вы вообще живете? Зачем такие немощи на свет появляются?! Что это за «молодёжь» такая — бессильная, бездарная?! Просто позор» написано на официальном сайте организации в рубрике «Задайте вопрос ректору» в ответ на жалобу на высокие цены столовой. Там же ректор сетовал, что на обучение студентов, даже тех, кто платит сам, и немало, ему лично приходится изыскивать 150 000 рублей ежемесячно, в то время как ему от студентов ничего не нужно. Зато обучающимся будет что вспомнить, например отдельный зал с портретами Путина или прилет ректора на линейку на вертолете.

Иск ударяет не столько по Запесоцкому, хотя наиболее пострадавшей стороной выглядит именно он, а по положению ФНПР, являющейся учредителем СПбГУП. ФНПР, ставшая наследницей Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов, вряд ли может считаться независимой организацией, бескомпромиссно защищающей права трудящихся. Это, скорее, прогосударственный посредник между работником и работодателем, следящий за тем, чтобы трудящиеся не создавали свои реально самостоятельные («опасные») профсоюзы, а пользовались помощью «безопасной» прогосударственной организации. СПбГУП был для ФНПР «кузницей кадров». Вся схема выглядела примерно так: Правительство РФ (по крайней мере, так написано на сайте самого университета) субсидировало бесплатное обучение будущих конфликтологов (по факту — медиаторов между рабочим и капиталистами) в ГУПе, дабы те после выпуска попадали в федерацию по внутренним каналам, обеспеченных в том числе личными связями Запесоцкого. Содержать автономный частный ВУЗ с шестью филиалами (в том числе одним зарубежным) всё равно приходилось государству несмотря на то, что он приносил прибыль от 500 миллионов, до одного миллиарда в год. Затраты постоянно намеренно завышались, дабы Запесоцкий мог получить больше государственных субсидий.

При всех условностях автономность ВУЗа обеспечивала и большую автономию ФНПР, что во многом и позволяло играть ей роль медиатора. Будучи формально и хотя бы чисто внешне автономной, ФНПР ещё может рассматриваться наёмными работниками как организация, способная решить их проблемы, помочь в конфликте с работодателем. Разумеется, все понимают, что это прогосударственная структура, плотно контактирующая с «Единой Россией», а не с КПРФ, кажущейся более естественным союзником рабочей организации. Но пока ФНПР сохраняет хоть какую-то автономию, собственную силу и определенную самостоятельность, она хотя бы в некоторых случаях может действительно выразить и поддержать интересы трудящихся. В полностью прогосударственной, зависимой организации подобного рода нет абсолютно никакого толка, с точки зрения граждан лучше сразу обратиться к госчиновникам, не тратя времени на бесполезную прокладку. Есть, разумеется, альтернатива — создание собственного независимого профсоюза, который всегда будет на стороне работников. Однако это довольно сложно и чревато проблемами со стороны начальства. ФНПР выполняет функцию абсорбирования недовольных рабочих, но для этого ей нужно быть хоть сколько-то автономной, дабы работники, столкнувшись с проблемами, вначале шли в официальный профсоюз, а пытались сразу же создать независимую организацию. Так что автономия ФНПР отвечает интересам государства, из всех сил цепляющегося за «политическую стабильность». Но, чтобы сохранить эту автономию, ФНПР, нужно иметь собственную (или, по крайней мере, частично независимую от государства) инфраструктуру, включающие как собственные офисы, так и систему подготовки кадров, в которой значимую роль играл как раз СПбГУП. А его у ФНПР сейчас как раз активно отбирают.

Возвращение государству собственности и инфраструктуры ФНПР поставит под удар само существования организации. Именно доходы от собственности являются основным источников её благополучия. Полное и уже официальное огосударствление самого многочисленного профсоюзного объединения в России приведёт к потери им остатков авторитета у работников, к сокращению численности и влияния. Но в результате государство потеряет довольно значимый инструмент контроля над наемными работниками. 

Есть и другие причины, необходимости для эффективной работы автономии от государства как ФНПР, так и военкорских фондов. Такая автономия позволяет, во-первых, оперативно реагировать на различные острые ситуации и запросы, требующие немедленного удовлетворения. Во-вторых, такая автономия позволяет и ФНПР, и военкорам, привлекать в качестве дополнительного ресурса привлекать людей, которые гарантированно не будут сотрудничать с государством. Представьте, как чиновник будет общаться с человеком, собирающим в своем гараже самопальное оружие смерти из ржавых отрезков металла или с рабочим, мечтающим чтобы вся система, в которой он работает, горела бы синем пламени.

Вернёмся к нашим анекдотам. Даже если Алехина подставил не Соловьев и его сетка, понятно, что есть тенденция перехватывания контроля над военкоровскими ресурсами государственными и близкими к государству фондами. В случае с ФНПР пока непонятно, кто в итоге станет получателем доходов СПбГУП. Государство? Может быть, но каких-либо новостей о кратном увеличении бюджетных мест мне пока видеть не доводилось. Зато у нас есть пример того, как могут разрешаться подобные ситуации. Так, в 2022 году в собственность Российской Федерации был возвращен Дворец профсоюзов, ранее принадлежавшей Ленинградской Федерации Профсоюзов, дочки ФНПР. Сейчас здание находится в оперативном управлении Дома музыки, организации виолончелиста Ролдугина, известного близкими контактами с Путиным и огромной личной собственностью. В обоих случаях доходная составляющая двух автономных групп была отчуждена в пользу лиц, близких к государству

Чем же грозит продолжение подобной тенденции? Может, и нет ничего страшного в том, что собственность и денежные потоки будут принадлежать прогосударственным фигурам, а не непонятным организациям со спорной эффективностью? Но давайте вспомним афористический парадокс, выражающий принцип анархизма: «Анархия мать порядка». Государство — это иерархическая чёткая структура, которая именно в силу своей жёсткости может эффективно выполнять некоторые функции, сохраняя в определенных пределах устойчивость и стабильность. Однако эти свойства государств оказываются недостатками при выполнении ряда задач, требующих гибкости и оперативности. Работая в сферах, где подобные практики необходимы, государство пытается найти себе лояльных союзников, которые могли бы действовать в его интересах, а подобные союзники ищут помощи государства, чтобы монопольно распоряжаться своей сферой.

Государство стремится расширить сферу влияния, наступая на лояльных и полезных и «подпиливая» отдельные подпорки собственной стабильности. Тут нет никакой политической логики, никакого тонкого плана «реформаторов или революционеров внутри власти» — только логика передела, когда «союзников» распиливают в интересах отдельного человека-функции, пренебрегая общегосударственными интересами. По-видимому, сами общегосударственные интересы медленно испаряются, раз его агенты видят свою выгоду не в сохранении системы, а в личном обогащении. Это значит, что туповатому любителю дешёвой славы и бесславных денег Алехину и маленькому диктатору Запесоцкому некому жаловаться на своё нынешнее положение, они были идеальными «винтиками» системы, а потом система просто решила, что не нуждается в их услугах.