Огонь между нами

Леклер стоял у огромного панорамного окна своего люкса в отеле Монте-Карло. Стекло холодило разгорячённый лоб, но не остужало бурю внутри. Ночь после Гран-при выдалась душной, липкой, пропитанной солью моря и выхлопными газами. Огни яхт в порту внизу мерцали рассыпанным жемчугом, их отражения дрожали на воде, но монегаску казалось, что это насмешка. Весь мир сегодня смеялся над ним. Он только что финишировал вторым. Опять.

Ферстаппен — этот чёртов голландец — снова всех разорвал на трассе. Красный Бык на вершине, алое Ferrari — в хвосте. Как всегда в последнее время.

Шарль сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. На подиуме их взгляды пересеклись, и в глазах Макса он увидел не просто знакомое торжество победителя. Там плескалось нечто тёмное и голодное — ярость, смешанная с желанием. Когда золотистые брызги шампанского взметнулись в воздух, голландец будто случайно задел его плечом, наклонился к самому уху, обжигая дыханием разгорячённую кожу.

«Приходи ко мне. Сейчас. Не вздумай отказываться, Leclerc».

И вот младший здесь. Стоит и считает удары собственного сердца, гулко отдающиеся в висках.

Дверь номера распахнулась с глухим стуком, впуская в полумрак запах пота, шампанского и раскалённого асфальта. Старший вошёл, всё ещё в гоночном комбинезоне, спущенном до пояса. Ткань липла к влажной коже, под ней перекатывались мышцы — рельефные, напряжённые, как у хищника после удачной охоты. Глаза голландца горели даже в полутьме — светло-голубые, почти прозрачные, но сейчас потемневшие от возбуждения до цвета штормового неба. Светлые пряди прилипли ко лбу.

— Все таки пришел, mon cher? — Макс захлопнул дверь и в два шага преодолел расстояние между ними.

Он впечатал монегаска в стену, вжимаясь всем телом, и впился в его губы. Поцелуй получился жёстким, почти болезненным — зубы стукнулись, язык сразу проник глубоко, напористо, будто Ферстаппен хотел поглотить его целиком, стереть любые следы чужих прикосновений, реальных или воображаемых. Вкус шампанского смешался с привкусом адреналина.

— Пошёл ты, — выдохнул Шарль в его губы, но собственное тело предало его мгновенно. Руки, дрожащие от злости и желания, уже скользнули по влажной ткани комбинезона вниз, к молнии, пальцы сжали бегунок, — Ты сегодня чуть не снёс меня в третьем повороте. Ещё пара сантиметров — и я был бы в стене.

— Хотел напомнить, кто здесь главный, — прорычал Макс, сдёргивая с плеч монегаска рубашку. Тонкий хлопок затрещал, пуговицы брызнули в стороны, застучали по паркету. Горячие, шершавые ладони старшего заскользили по обнажённой груди Шарля грубо, собственнически. 

— На трассе ты мой. И в постели тоже.

Они не дошли до кровати. Голландец толкнул Леклера вниз, заставляя опуститься на колени прямо у стены. Прохладный пол обжёг кожу сквозь ткань брюк. Макс рванул молнию комбинезона, освобождая себя — уже возбуждённого, пульсирующего. Кончиками пальцев он прошёлся по скуле младшего, по приоткрытым губам, и направил его голову ближе.

— Глубоко. Так, как ты умеешь, когда никто не видит.

Шарль бросил снизу взгляд, полный злой, упрямой страсти — зелёные глаза метали молнии в полумраке, — но подчинился. Он принял его сразу, резко, и старший сжал пальцы в его волосах, задавая ритм. Воздух в номере наполнился влажными, непристойными звуками и тяжёлым дыханием. Слёзы выступили на глазах монегаска, но он не отстранялся, чувствуя, как собственное желание пульсирует всё сильнее с каждым движением. Вкус соли, пота и чего-то терпкого сводил с ума.

— Смотри на меня, — рычал Макс, ускоряясь, и его голос вибрировал в каждой клеточке тела Шарля,— Я хочу видеть твои глаза.

Через несколько бесконечных, мучительных минут голландец рывком поднял его, дёрнул на себя и бросил на огромную кровать. Та приняла их с мягким вздохом, шёлковые простыни холодили разгорячённую спину. Остатки одежды полетели на пол. Старший перевернул Леклера лицом вниз, провёл ладонью по пояснице властно, — и звонкий шлепок рассёк тишину, оставив багровый след на загорелой коже. Шарль зашипел, выгибаясь, впиваясь пальцами в простыни.

— Раздвинь. Шире.Киса ♡:

Резкий, глубокий толчок вырвал из груди монегаска сдавленный крик — не то боли, не то наслаждения. Ферстаппен замер на секунду, давая привыкнуть, чувствуя, как податливое тело принимает его полностью. А потом начал двигаться — жёстко, яростно, вколачиваясь с силой, от которой кровать заходила ходуном. Каждый удар выбивал воздух из лёгких, заставлял искры вспыхивать перед закрытыми глазами. Голландец наклонился, провёл языком по коже между лопаток, прикусил плечо младшего — сильно, оставляя алый след засоса.

— Ты мой, Leclerc. Мой. Даже когда улыбаешься другим в паддоке. Но я знаю — ты думаешь только обо мне.

Ревность выплёскивалась в каждом движении, в каждом рваном толчке. Это была не просто страсть — это была битва за право обладания. Шарль стонал громко, не стесняясь, толкаясь назад, встречая каждое грубое вторжение. Его пальцы комкали шёлк, ноги дрожали. Свет далёких яхт за окном расплывался в мутные золотые пятна.

Они кончили почти одновременно. Макс — глубоко внутри, изливаясь горячей пульсацией, хрипло выдохнув что-то неразборчивое по-голландски. Шарль — на скомканные простыни, дрожа всем телом, с губ сорвался всхлип. Старший рухнул сверху, придавив тяжёлым, влажным от пота телом, но не вышел ещё минуту, наслаждаясь остаточными спазмами.

Потом они всё-таки легли нормально. Макс притянул монегаска к себе грубо рукой, прижал спиной к своей горячей груди. Сердце голландца колотилось под ухом Шарля, постепенно замедляясь. В комнате пахло потом, мускусом и морем, проникающим в приоткрытый балкон.

— Не смей больше смотреть на других, — проворчал он, утыкаясь носом в макушку младшего, и поцелуй в спутанные волосы вышел почти нежным, — Я серьёзно. Увижу — убью.

Шарль тихо рассмеялся, повернулся и легонько прикусил его за сосок, за что тут же получил ленивый, но чувствительный шлепок по ягодице.

— Ревнивый псих. Сам вчера обжимался с той рыжей из hospitality Red Bull. Я всё видел.

— Заткнись, — Макс сжал его крепче, зарываясь лицом в волосы. — Это было ничего. А ты — всё.

Они лежали так долго, пока пот медленно высыхал на коже. Голландец гладил Шарля по спине — неожиданно мягко, кончиками пальцев, обводя каждый позвонок. В этом и была их странная, никому не понятная нежность — грубый, доминантный Ферстаппен, который после жёсткой близости мог часами перебирать волосы Леклера и молчать, слушая дыхание моря за окном.

Но драма никуда не делась. Она была вплетена в саму ткань их отношений.

На следующей гонке в Спа всё пошло наперекосяк. Дождь лил как из ведра серой, непроглядной стеной. Арденнский лес окутал трассу туманом. Шарль квалифицировался первым, Макс — третьим. На старте голландец агрессивно пошёл в атаку, едва не вытолкнув красную машину в гравий на первом же повороте. Монегаск едва удержал руль.

— Что за чёрт, Verstappen?! — орал он по радио, и в голосе звенела ярость пополам с ужасом.

После гонки — Макс снова выиграл, Шарль лишь третий — в моторхоуме Ferrari повисло напряжение, плотное и колючее, как мокрая шерсть. Леклер влетел в комнату отдыха, весь мокрый — дождь смешался с потом, и злой до дрожи в пальцах. Ферстаппен уже ждал его там, прошёл через задний вход, стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди.

— Ты совсем спятил? — Шарль толкнул его в грудь обеими ладонями. — Мог меня угробить! Одно неверное движение — и я бы вылетел!

Макс перехватил его запястья, сжал крепко до лёгкой боли, и прижал спиной к холодной стене. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. От голландца пахло дождём, разгорячённым телом и триумфом.

— Я хотел напомнить, кто быстрее, — прошептал он низко, опаляя дыханием губы, — И кто имеет тебя по ночам.

Поцелуй был яростным, злым, с привкусом дождя. Они сорвали мокрую одежду прямо там, путаясь в липкой ткани, дрожа от холода и возбуждения. Старший поставил младшего лицом к дивану и вошёл резко, жёстко, заглушая стоны грубыми поцелуями в шею, в плечо. Ритм был рваным, яростным, как и их гонка.

— Ты мой, даже когда ненавидишь меня, — рычал он, вжимая Шарля в обивку, — Понял?

— Да… чёрт возьми, да!

После они лежали на полу, обессиленные, на скомканных гоночных комбинезонах. Холодный пол остужал разгорячённые спины. Леклер положил голову на грудь Ферстаппена, слушая, как постепенно успокаивается его сердце.

— Не делай так больше, — тихо сказал он, и голос предательски дрогнул, — Я чуть не разбился. По-настоящему.

Макс молчал долго, потом провёл ладонью по его спине — уже без грубости, успокаивающе.

— Прости, — прозвучало неожиданно мягко, почти шёпотом, — Не могу без тебя. Ни на трассе, ни в жизни. Когда ты впереди, я схожу с ума.

Сезон продолжался — Барселона, Монца, Сузука. В каждом Гран-при была борьба на грани, ревность, вспыхивающая от одного случайного взгляда на другого пилота или улыбки кому-то из персонала. В Японии, на фоне алых кленовых листьев и пронзительно-синего неба, Шарль увидел, как Макс смеётся с одной из девушек-промоутеров — слишком близко, слишком расслабленно. Вечером в номере с видом на гору Фудзи монегаск отыгрался жёстко: сам оседлал голландца, прижал его запястья к подушкам и двигался сверху — властно, неумолимо.

— Ты только мой, понял? — шипел он, ускоряясь, чувствуя, как Макс выгибается под ним.

Старший стонал, сжимая его бёдра до синяков, и срывающимся голосом отвечал:

— Твой… только твой…

Их отношения были как гонка: опасно, быстро, на пределе. Грубая близость в раздевалках, в душевых, на задних сиденьях машин. Нежные моменты — редкие, но оттого ещё более ценные. Макс, который приносил кофе в постель после особенно жёсткой ночи и целовал каждый синяк, который сам же и оставил — молча, почти благоговейно. Шарль, который тайком присылал ему голосовые сообщения с французскими ругательствами и признаниями, от которых у старшего теплело в груди.

В Сильверстоуне случилось страшное. Авария на высокой скорости. Машина Ферстаппена перевернулась, вспахивая гравий, и замерла в облаке пыли. Шарль, который шёл следом, едва не влетел в обломки — вильнул в последний момент, сердце остановилось, кровь застыла в жилах. Эти секунды, пока он не услышал в наушниках, что гонщик покинул кокпит самостоятельно, растянулись в вечность.

Когда Макс выбрался сам — целый, но в синяках, с кровью на разбитой губе, — Леклер едва не заплакал прямо в боксах, при всех. Вечером в отеле он сорвался. Кричал, колотил кулаками в грудь голландца, а потом замер, уткнувшись лбом в его плечо.

— Никогда больше так не делай, понял?! — голос ломался, срывался на шёпот, — Я думал, ты… прямо там и больше не выберешься…

Макс обнял его крепко, по-настоящему, без тени обычной грубости. Тёплые ладони легли на вздрагивающую спину, губы прижались к виску.

— Я здесь. Мы оба живы. И будем дальше… бороться. На трассе и не только.

В ту ночь близость была другой — долгой, почти мучительной в своей нежности. Старший входил медленно, глядя в глаза, целуя каждую слезинку, скатывающуюся по щекам младшего. Но в конце не удержался — сорвался на привычный, жёсткий ритм, потому что иначе они не умели.

Сезон шёл к концу. Абу-Даби, финал. Решающая гонка под огнями закатного солнца, окрашивающего пустыню в оранжевый. Они боролись до последнего круга, до последнего поворота. Макс выиграл чемпионат. Шарль — второе место в общем зачёте. На финальном подиуме они стояли рядом, облитые шампанским, и когда золотистая пена потекла по их лицам, голландец притянул монегаска ближе, чем позволяли приличия, и прошептал на ухо:

— Сегодня ты будешь кричать моё имя всю ночь.

Так и было. В огромном номере с видом на подсвеченную огнями трассу они не спали до рассвета. Грубая, страстная близость сменялась тихими разговорами, смехом, долгими поцелуями. Макс брал его в душе, на балконе, под бескрайним звёздным небом пустыни, на столе, с которого они сбросили все бумаги. Шарль отвечал тем же, заставляя стонать, упиваясь своей властью над этим неукротимым человеком.

— Я люблю тебя, дурак, — выдохнул монегаск в какой-то момент, когда они лежали в обнимку, измотанные до предела, на сбитых простынях. Первые лучи солнца уже золотили горизонт за окном.

Макс замер и на секунду перестал дышать.

Потом прижал его к себе ещё крепче —так, что рёбра затрещали, и уткнулся лицом в спутанные волосы.

— И я тебя, Шарль. Даже когда ненавижу. Даже когда ты сводишь меня с ума на трассе.

Они остались живы. Оба. Со своей ревностью, драмой, грубой страстью и редкой, но самой настоящей нежностью. И следующий сезон обещал быть ещё жарче. А пока над Абу-Даби вставало солнце, и два сердца бились в унисон — громче, чем любые моторы.