Оглянись

Дорогой Тьерри,

Пишу, может быть, последнее воззвание к тебе. Сам я на пути к спасению, что ты так рьяно зовёшь предательством. Прежде чем наши пути окончательно разойдутся, дай мне высказаться в последний раз.

Ты не редко называл меня философом; или подразумевал это слово, говоря другие, начинённые насмешкой. Я не сержусь: даже самое жестокое замечание покажется шуткой, если эту вольность позволил себе близкий друг.

В последние месяцы мысли отягощают меня усерднее, чем прежде. Всё начинается с одного вопроса, на который я не могу дать ответ, но, углубляясь в него, я нахожу больше вопросов, и каждый из них до невозможности сложен. Это бесконечное разветвление ведёт меня в тоскливую задумчивость, а за ней – отчаяние, уже его предвижу.

Один из моих мучителей: что меняет человека? Как он доходит до состояния, которого бы испугался лет пять или десять назад? Что заставляет его прийти к такому результату его жизни? Взгляни на ребёнка – и ты вряд ли заметишь в нём зачатки гибельных качеств общества; он скажет тебе, что важна любовь, что убивать нельзя, что ему жалко, когда отец кричит на собаку, и что он поделился бы с другом последней вафлей, если б она у него имелась. Отчего же потом поколение сменяет поколение, но добро не сменяет зло? Добро, оно безусловно есть, ты, если захочешь мне ответить, приведешь мне в пример патриотизм и прочие хорошие качества гражданина; но я говорю про хорошие качества человека. Человек не ограничивается страной. Или ты бы поспорил?

На такие мысли меня натолкнули два случая. Первый настиг меня в Париже, когда в небо уходили столбы пыли от разрушенных зданий, когда улицы сравнялись с землёй и превратились в пустыню, где раньше жили люди, а теперь – ничего. Он настиг меня, когда мой слух наполнял гул техники, грозно и торжественно проезжающей между разрухи. Тогда за чёрной глыбой стены с мёртвыми впадинами вместо окон показалась колонна солдат. Они были веселы, довольные своей работой, их глаза сверкали. Я уже хотел уйти, прежде чем меня заметят, но вдруг кое-что заметил я сам. Впереди колонны шёл офицер лет сорока, на виске его краснел, распалённый на солнце, шрам. Сначала мне показалось, что я обознался, но его окликнули: «Ганс». Это имя унесло меня в восемнадцатый год, тот же окрик, тот же рокот; передо мной – залитое кровью юное лицо новобранца, он, обезумев, стонет от боли. Как ему удалось так сильно отделиться от своих, где и как его ранило – одному богу известно. Форма на нём висела мешком, как на ребёнке, он брёл, потерянный и сгорбленный, точно не думая о безопасности. Тем временем мы наступали. Приметив глубокую воронку, я затащил его туда. Он не понял моих благих намерений и пробовал сопротивляться, однако силы его оставили, тогда он сдался. Под градом атаки я отмыл его лицо от крови – осколок явно задел его висок. Промыв рану оставшейся в фляге водой, перевязал ему голову. Влажные глаза его бегали, всё тело дрожало; видимо, это был его первый бой. Я похлопал его по плечу: поддержать иначе я не мог, ведь не знал немецкого. Раздался взрыв, и комья земли посыпались на нас; новобранец уткнулся лицом мне в грудь. Признаться, я немного опешил, но мне ясно виделось его ужасное состояние; к тому же, он пока не прижился в солдатской роли, данной войной, а опирался на старую роль, данную домом – роль сына или брата. Он попросту оставался мальчишкой. Многие из нас прошли такой же путь и не встретили поддержку. Я хотел исправить это, пусть даже моя помощь и была направлена на вражеского солдата. Да всё это лишь слова: враг – союзник. И в неприятеле можно найти друга, но, я уверен, у тебя другое мнение, хотя именно так ты и поступаешь сейчас. Не сравнивай, всё же, наши поступки. Я действовал из доброты, ты же… Оставим.

Уже спустя минуту сквозь грохот орудий послышались голоса, пробудившие новобранца. «Ганс!» – всё, что я мог разобрать. Он с новыми силами выбрался из воронки, оставив меня.

Я готов поклясться, что мы снова встретились. Вновь я увидел того самого Ганса. Теперь он, офицер, гордо ведёт колонну солдат по моей разрушенной родине. Нет, я не сделал вывод: не делай добра, не получишь зла. Не конкретно этот человек привёл к такому результату, хотя он и являлся частью системы, однако, если бы он умер тогда, будучи юным, его смерть ни на что бы не повлияла. Он такая же песчинка, как и мы. Меня больше поразили изменения в его взгляде, походке, осанке; конечно, возраст – одна из причин перемен, но обычно он не стирает доброту. Тогда как из новобранца, ребёнка мира, не вписывающегося в войну, он превратился в офицера, носителя войны и клейменной черепом чёрной формы?

Второй случай, боюсь, даже сложно назвать случаем. Размышления о немецком офицере привели меня к тебе, собственно, поэтому я и пишу сейчас. Ведь мы знаем друг друга с раннего детства, мы учились в одном классе, затем плечо к плечу прошли одну войну и встретили вторую; вторая вклинилась между нами, и теперь мы по разные стороны баррикад, хотя, не думаю, что ты оценишь такое сравнение. Особенно меня не отпускало одно воспоминание.

Возвращаясь домой, мы брели через убитую войной деревню. Мы устали и, переводя дыхание, остановились; случайно рядом оказалась девушка. Она стояла, прислонившись к стене своего дома, и смотрела в неведомую нам точку. Тебя заинтересовала её задумчивость, и ты не преминул начать разговор, но ей пришлось это не по нраву. Став рядом с ней, ты обнаружил то, чего ранее не видел: маленький прямоугольник рыхлой, недавно вскопанной земли, небольшой холмик. Уходя, ты не обронил ни слова; но, что важнее, обронил слезу, точно в земле лежал не её ребёнок, а твой.

Ты знал, что такое сострадание, ты умел понимать других. Почему же сейчас тебе важна национальность, чтоб проникнуться столь привычным чувством? Оплакивая того ребёнка, ты не думал о его происхождении, какого цвета были его волосы или глаза – всё это пустое. Перед тобой предстала мать и могила – этого было достаточно. Его любили, он любил – это исчерпывало все. Сейчас же тебе важно знать эти мельчайшие подробности, дабы удостоить человека подобием сожаления. Тебе это кажется верным, а мне кажется, что ты потерял на пути жизни главное человеческое качество. Как так произошло? И почему?

Вот то, что не даёт мне спать ночами, и эти мысли множатся, разбредаются, расходятся. Словно я и не властен над ними.

Я всё ещё надеюсь, что однажды ты услышишь меня и так же стремительно изменишься в лучшую сторону; или жизнь обращает лишь в худшую? Не думаю. У меня и на это примеры найдутся, но не хочу обременять твою печку лишней бумагой.

Будь счастлив.

Твой друг,

Оноре