Off The Record
В студии было темно, если не считать неонового синего сияния мониторов и тусклых контрольных ламп на микшерном пульте. Басовая линия нового трека крутилась на повторе, заставляя воздух в комнате вибрировать, а пол — мелко дрожать под ногами. Тяжелый ритм бил по вискам, превращая усталость в физическую боль.
Сегодня день всех влюблённых, но для Чана это был обычный день. Он
снова одержим музыкой, идеально Спетой партии и поэтому они торчат тут с Джисоном уже целый день. Хан хотел провести этот день за просмотром сериала или сходить куда-нибудь.
Джисон стоял у микрофона, но уже давно не пел. Он тяжело дышал, глядя на Чана через стекло кабины. Его отражение в стекле казалось призрачным и измученным. Чан сидел в кресле, откинув голову назад, и его пальцы нервно постукивали по подлокотнику в такт биту. Наконец, он нажал кнопку связи, и его голос, искаженный аппаратурой, прозвучал сухо и холодно:
— Еще раз, Сони. В этом переходе не хватает… огня. Ты поешь так, будто тебе всё равно.
Джисон резко сорвал наушники и, не вешая их на стойку, просто бросил на пол. Он вышел из кабины, с силой хлопнув дверью, отчего звукоизоляционные панели вздрогнули. Он подошел к Чану вплотную, чувствуя, как от того исходит волна глухого раздражения.
— Огня? — Джисон усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Чан, мы торчим здесь двенадцать часов. Ты прекрасно знаешь, что дело не в песне. Тебе просто нравится доводить меня до состояния, когда я перестаю соображать.
Чан медленно развернулся в кресле. Его глаза, красные от бессонницы, смотрели жестко и требовательно.
— Я пытаюсь сделать этот трек идеальным. Если ты не готов выкладываться, зачем мы вообще здесь?
— «Идеальным»? — Джисон сорвался на крик, перекрывая гул басов. — Ты превращаешь музыку в пытку! Ты требуешь от меня эмоций, когда сам ведешь себя как гребаный робот. Я не микрофон, Чан, я человек. И я чертовски устал от твоих бесконечных правок и этого ледяного тона.
Чан резко поднялся, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь он нависал над Джисоном, и его челюсть была плотно сжата.
— Я работаю больше всех в этой компании, чтобы у нас было будущее. И если мой «ледяной тон» — единственное, что тебя задевает, значит, ты просто не понимаешь ответственности.
Джисон горько усмехнулся и покачал головой, пятясь назад, пока не упёрся спиной в холодное стекло кабины.
— Ответственность? — переспросил он дрогнувшим голосом. — Ты всегда прикрываешься этим словом. Но сегодня 14 февраля, Чан. Я ждал, что мы хотя бы поужинаем вместе. Я ждал тебя, а не твоего «идеального продюсера».
В студии повисла тяжелая, звенящая тишина. Даже бит, казалось, стал тише. Чан смотрел на Джисона так, будто тот ударил его под дых. Его пальцы сжались в кулаки, но он продолжал стоять неподвижно.
— Уходи, — наконец глухо произнес Чан, отворачиваясь к пульту. — Просто уходи домой, Джисон. Завтра допишем.
— О, теперь ты меня выгоняешь? — Джисон схватил свою куртку со стула, его руки заметно дрожали. — Знаешь что? Дописывай сам. Делай свой идеальный, бездушный трек. Может, мониторы оценят твой «огонь».
Он вытянул из кармана куртки маленькую, помятую коробочку с шоколадом, которую носил с собой весь день, и просто положил её на микшерный пульт среди кнопок и рычагов.
— С праздником. Дописывай свой шедевр.
Чан посмотрел на коробочку, а потом на Джисона. Его гнев, который секунду назад казался таким оправданным, вдруг лопнул, как мыльный пузырь. Он увидел, что глаза Джисона блестят от непролитых слёз, и понял, какую стену он сам воздвиг между ними за эти сутки. Весь профессионализм и перфекционизм вдруг показались ему чем-то мелким и ничтожным.
Хан вылетел из студии, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась с тяжелым звуком, оставляя Чана одного в синем неоновом свете. Чан потянулся к пульту и одним резким движением выключил звук. Оглушительная тишина, наступившая в комнате, оказалась гораздо страшнее любого крика. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как по венам вместо музыки течет ледяная горечь их несказанных слов.
Чан просидел в этой звенящей пустоте минут десять, не больше. Он смотрел на потухшие мониторы, но видел в них лишь своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Слова Джисона о том, что он «бежит от себя», попали в самую цель. Чан потянулся к кнопке включения, но рука замерла, когда дверь студии снова тяжело приоткрылась.
Джисон не ушёл. Он стоял в дверном проёме, прислонившись лбом к косяку. Его куртка была расстёгнута, волосы растрёпаны, а грудь всё ещё ходила ходуном.
— Я забыл ключи, — глухо произнёс он, не поднимая глаз. Во взгляде был холод, не более. Но красные от слёз глаза выдвали его.
— Они на пульте, — так же тихо ответил Чан.
Джисон сделал несколько шагов вглубь комнаты. Тишина больше не была пустой — она была наэлектризованной. Когда он подошёл к столу и протянул руку за ключами, Чан внезапно перехватил его запястье. Пальцы Чана были холодными, но хватка — железной.
— Джисон, — позвал он, и в этом коротком звуке было столько подавленной боли и нужды, что Джисон наконец поднял взгляд.
Злость никуда не ушла, она просто трансформировалась в нечто более тяжёлое и тёмное. Джисон пытался вырвать руку, но хватка Чана была крепкой.
—отпусти,—тихо произнес Джисон,он был зол,сильно.
Он не стал ничего говорить. Чан встал, сделал шаг вперёд и крепко, до хруста в костях, обнял Джисона. Он уткнулся носом в его растрёпанные волосы, вдыхая знакомый запах, и почувствовал, как Джисон сначала замер, а потом медленно расслабился в его руках, пряча лицо на его плече.
— Прости, — глухо выдохнул Чан, поглаживая его по спине. — Я идиот. Я так боялся всё испортить, что в итоге испортил самое важное. Я виноват,ты плакал из-за меня.
Джисон всхлипнул, крепче сжимая пальцы на футболке Чана. В студии по-прежнему было темно и тихо, но теперь эта тишина не давила, а убаюкивала. Чан выключил питание пульта, и неоновые огни погасли один за другим. В комнате остался только мягкий свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи.
— Пойдём, — Чан взял Джисона за руку, переплетая их пальцы. — Шоколад съедим в машине. И больше никакой музыки сегодня. Только ты и я.
Они вышли из компании вместе, оставив недописанный трек в пустой студии. Завтра они вернутся и закончат его, но сейчас для них существовал только этот холодный февральский вечер и тепло рук друг друга.