Одноклассник

​Меня зовут Мэй. И пока мои одноклассники мечтали о славе в первой десятке рейтинга, я мечтала лишь об одном — спокойно дожить до выпускного и никогда больше не активировать свою причуду.

​В школьные годы «Истина» не подчинялась мне — вспышки срабатывали спонтанно, вырывая меня из реальности и насильно заставляя видеть то, от чего хотелось зажмуриться. Все вокруг твердили, что это дар — видеть истинную суть человека, вес его потенциала и душевный надлом. Но когда ты не можешь контролировать собственный взгляд, дар превращается в проклятие. Я была вынуждена смотреть на чужую фальшь, скрытые пороки и гнилое нутро людей, о котором они часто не догадывались сами.

​В средней школе Ораде я сидела за третьей партой у окна, сжимаясь от каждого непроизвольного «включения». Однако одноклассники меня "любили".

Но не как хорошего человека, а той лицемерной, липкой любовью, от которой тошнит — ко мне постоянно кто-то подсаживался, совал сладости или заискивающе заглядывал в глаза, надеясь выведать чужие секреты.

«Мэй-чан, а что ты видишь у той девчонки из параллельного?»

«Мэй, скажи, а он правда про меня так думает?»

​Они думали, что моя причуда — это весёлый школьный гадальный салон. Они не понимали, что смотреть на их истинную суть — всё равно что разглядывать гниль под красивой обёрткой. Я молчала, быстро заработав репутацию нелюдимой и высокомерной дряни. Да и чёрт с ними. Лишь бы не трогали.

Но худшим среди всех них был всего один человек от которого мне хотелось сбежать.

Вы могли подумать, что это был Кацуки Бакуго. Конечно. Он всегда был шумным, вспыльчивым. Но его всегда можно было обойти стороной.

Нет. Моим кошмаром был самый тихий и застенчивый парень – Изуку Мидория.

Можете считать меня сумасшедшей, но в то время я могла поклясться, что этот заикающийся забитый подросток способен на ужасные вещи.

​Он искренне считал себя ничтожеством. Мелкий, сгусток нервов в мятой форме, вечно прячущий глаза за растрёпанной чёлкой. Для всего класса Изуку был удобным ковром для вытирания ног, бессильным «Деку», над которым можно было безнаказанно глумиться. И когда Кацуки в очередной раз взрывал его парту или швырял его вещи в окно, Изуку сжимался в комок, заикался, плакал и умолял о пощаде. Его страх перед Бакуго был настоящим, неигранным.

​Но моя «Истина», вспыхивая против моей воли, показывала совсем другое.

​Пока он дрожал от очередного выкрика Кацуки, я видела, как вокруг него сгущается воздух. Внутри этого ломаного, забитого мальчика кипела колоссальная, нечеловеческая бездна. Это не была привычная злоба или желание отомстить. Это был глухой, неконтролируемый потенциал, который гнулся под ударами, но наотрез отказывался ломаться. Каждое унижение не уничтожало Мидорию, а прессовало эту внутреннюю пружину до критического предела.

​Бакуго думал, что ломает сухую ветку. А я сидела за соседней партой, вжимая голову в плечи, и молитвенно сжимала кулаки под столом: «Кацуки, идиот, заткнись... Пожалуйста, просто заткнись. Ты пинаешь спящий вулкан. Если он сломается — от нас всех не останется даже пепла».

​Самым страшным были моменты, когда Изуку обращался ко мне. Он мог просто ронять ручку, которая катилась к моему ботинку, и тихо, едва слышно заикаться: «И-извини, Мэй-чан, я... я подниму». В его зелёных глазах стояли слёзы от обиды и страха, но моя причуда в этот момент орала мне в уши лишь одно слово: БЕГИ. Меня пробивал холодный пот, а ноги становились ватными.

​Прошли годы. Смотря сейчас репортажи с фронта, я вижу, как этот же Мидория бросается в эпицентр сражений. Я вижу, с какой невероятной, почти пугающей решимостью он укрощает силу, способную стирать города с лица земли.

​И каждый раз я просто закрываю глаза и от всего сердца благодарю небеса за то, что он решил стать героем. Потому что один только Бог знает, что случилось бы с этим миром, если бы в тот день в средней школе Изуку Мидория действительно сломался.