Однодневки, часть 2

Начало

Скорая стояла у подъезда. Иван Ильич затушил окурок и сунул его в пустую пачку.

— Что, не дают жизни? — ехидно спросил он. Семён неопределённо пожал плечами. — Дыхни!

Втянув воздух, Иван Ильич протянул пачку жвачки.

— Зажуй запах. Вызов в Царское село, есть у нас такой райончик с дворцами сирых да убогих. Там рта лучше не раскрывай. Добро?

— Добро.

— По коням!

На южной окраине Иван Ильич свернул в тенистую аллею, плотно засаженную платанами. Аллея заканчивалась воротами под решетчатой полукруглой аркой. По ней чугунной готикой было написано: "Добро пожаловать в КП Соловей"

— «КП»?

— Коттеджный посёлок, — пояснил Иван Ильич, опуская стекло.

— Первый раз вижу такое сокращение.

В салон заглянул хмурый охранник.

— К кому? — спросил он.

— А9, к Аюбовым.

— Паспорта!

Иван Ильич протянул свой. Семён охлопал карманы, зная, что в них пусто.

— Вот блин, а я не взял...

— Плохо! — отрезал охранник и неспеша, вразвалку, двинулся к своей будке.

— Эй, шеф! — Иван Ильич высунулся в окно. — Читать умеешь?

Охранник нехотя повернулся.

— На борт посмотри. Что написано? Подсказываю: «Скорая медицинская помощь». Ско-ра-я. Как думаешь, что Аюбов сделает, если из-за тебя умрёт его сын? Я ведь обязательно ему скажу, где и почему мы задержались.

Охранник злобно зыркнул на водителя, но ничего не сказал. Молча щёлкнул смартфоном над разворотом паспорта и сунул документы в окно.

— Сука, аусвайс срисовал, — сплюнул Иван Ильич, въезжая под шлагбаум.

— Это очень плохо?

Скорая проехала ровные ряды двухэтажных коттеджей и свернула в ещё одну густую аллею, конца которой видно не было.

— Да по хрену, первый, что ли? Новый сделаю. Ты смотри! — сменил он тему. —Хорошо живёт господин Аюбов. Тут земля золотая. Сколько едем по этой аллее — вокруг домов нет. Всё его, выкупленное.

— А кто он?

— При Союзе начальником стройуправления был. В девяностые полгорода держал. Сейчас — местный олигарх-застройщик. Пересекался с ним как-то — редкая тварь. Войдёшь в дом — молчи, говорить я буду. Усёк?

Аллея еще немного довернула, и они выехали на аккуратно подстриженную лужайку перед огромным готическим особняком. Очертания дома показались знакомыми. Семён вспомнил и улыбнулся. Он живо представил, как толстый лысый браток в малиновом пиджаке тыкает в нос архитектору открытку с Вестминстерским дворцом и говорит: «Вот такую халупу мне построй, ля».

Он почти угадал. Аюбов был толст, лыс и небрит, но, вместо малинового пиджака, носил белый спортивный костюм, расстёгнутый до пуза. Выкаченным глазом в красных прожилках он косил на пришельцев в голубой униформе и булькал чем-то под стойкой домашнего бара, потом молча ушёл в другую комнату. Оттуда сразу выскочила госпожа Аюбова, судя по такому же белому костюму и мокрым подтянутым щекам.

— Где больной? — спросил Иван Ильич. Семён молчал, как и было сказано.

Вслед за надрывно всхлипывающей хозяйкой они поднялись на второй этаж.

— Здесь, — сказала она дрожащим голосом и открыла дверь.

В кровати под окном лежал подросток лет четырнадцати — совсем ребёнок, несмотря на левое плечо, сплошь оплетённое вытатуированными змеями. Рядом, на табурете, сидела заплаканная пожилая женщина в платье горничной. Иван Ильич подошёл и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула.

— Сходите, заварите чай с ромашкой.

— Вам? — Она приподнялась, поспешно поправляя юбку и вытирая глаза платком.

— Себе, — ответил он, — и мадам Аюбовой. Идите, моя дорогая, здесь вы только мешать доктору будете.

Тяжело сипящий мальчик зашёлся жестоким сухим кашлем. Его тонкая расписная кисть вцепилась в край матраса. Отдышавшись, он с мукой и надеждой посмотрел на людей в медицинской форме.

— Сейчас станет легче, — заверил его Иван Ильич. — Доктор, я вам не нужен?

Семён помотал головой.

— Тогда пойдёмте, не будем мешать. — Он расставил руки и, не слушая возражений, выпихнул из комнаты и служанку, и мать. Когда дверь закрылась, Семён взял руку парня.

— Потерпи чуть-чуть, — сказал он.

Мальчик благодарно кивнул и вновь зашёлся кашлем. Семён положил руку ему на лоб. Липкий пот холодил кожу. Жилка на виске под его пальцем билась рвано и неровно. Семён склонился над мальчиком и увидел в его взгляде только усталость.

— Сейчас, — сказал он. — и начал считать:

— Десять... Девять... Восемь...

Дыхание мальчика выровнялось.

— Семь... Шесть...

Стихли хрипы и сердце забилось ровнее и тише.

— Пять... Четыре... Три... Два...

Мальчик посмотрел на Семёна, будто хотел запомнить его лицо, и облегчённо выдохнул.

— Один...

Семён достал планшет с пришпиленным бланком и вписал:

«Время смерти 09:53».

* * *

За дверью Иван Ильич больно вцепился в плечо.

— Не шумим, — тихо сказал он на ухо.

Следом за водителем, Семён осторожно спустился по лестнице. Под приоткрытой дверью справа белел треугольник кафеля. Стук капающей воды мешался с женскими всхлипами. Незамеченные, они прошли мимо, выскользнули в помпезный холл. Иван Ильич остановился, предостерегающе выставив ладонь. Дорогу ему заступил Аюбов.

— Что? — спросил он, угрожающе сдвинув брови.

— Мне жаль. — Иван Ильич сделал попытку обойти препятствие, но Аюбов вцепился ему в плечо и сжал пальцы.

— Что? — прохрипел он и покачнулся.

Аюбов перевёл мутные глаза с полопавшимися сосудами на Семёна.

— Лепила, ты — труп.

Он потянулся к Семёну скрюченными пальцами, лицо его побагровело до синюшных пятен. Иван Ильич без видимых усилий оторвал руку Аюбова от своего плеча и резко заломил за спину. Аюбов рухнул на колени, звякнул подвесками канделябр какого-то нумерованного Людовика на камине.

— Труп-труп, все мы трупы. — Иван Ильич сунул руку под тройной подбородок, нащупывая что-то пальцами. — Будущие, настоящие, бывшие, — приговаривал он.

Аюбов хрипел и упрямо тянулся к Семёну.

Иван Ильич буркнул:

— Вот шею отожрал!

Улыбнулся торжествующе, и Аюбов сразу, закатив глаза, обмяк.

Они бросились к двери. Выбежав на крыльцо, Семён оглянулся. На ковре в центре круглого холла лежала гора, обтянутая белым полиэстером, а из проёма в глубине испуганно выглядывали зарёванные женщины и не решались войти.

* * *

Иван Ильич рванул с места так, что жалобно заскрежетала коробка. Они пролетели по аллее, цепляя обочины, пронеслись по всем лежачим полицейским, не сбавляя скорости.

— Пристёгнут? — не поворачиваясь, спросил Иван Ильич.

Не дожидаясь ответа, он вдавил педаль газа. Впереди махал руками охранник, грудью закрывая шлагбаум, но скорая неслась, не сбавляя ходу. Шум мотора в салоне был таким громким, что Семён не сразу понял, что орёт во весь голос. Они снесла шлагбаум без жертв. Охранник в последний момент успел прыгнуть в кусты. Когда он распластался под зарослями чубушника, перекрестился дрожащей щепотью и, вместо молитвы, сказал злобно: «Чёртов Аюбов!»

Скорая, не сбрасывая газа, неслась по ухудшающейся с каждым километром дороге.

— Хорошо, на «барьере» сэкономили, жопошники! — весело крикнул Иван Ильич. — Хрен его знает, как выбирались бы оттуда.

— Что будет теперь? — Семён вцепился в поручень, плечо, отшибленное в бесконечной болтанке, сильно болело.

— Ничего, Бог не выдаст — Аюбов не съест. Не дрейфь!

Он вывернул руль так резко, что правые колёса оторвались от асфальта, и свернул на просёлочную дорогу. Затрясло ещё сильнее. После бесконечно долгой скачки по ухабам, Иван Ильич скинул скорость. Они ехали ещё несколько часов то по грунтовке, то по едва заметным колеям, скребя днищем по окаменевшей грязи. Подлесок сменился густой чащей, заваленной буреломом, потом лес вновь поредел, и машина выскочила на небольшую прогалину с ветхим срубом и кривым сараем под его стеной. Иван Ильич остановился у входа и выскочил из кабины, не глуша мотор.

— Сменка есть? — спросил он, распахивая пассажирскую дверцу.

— Нет, зачем? — замотал головой Семён.

— Ну вот, понадобилась. Раздевайся!

Иван Ильич снял навесной замок и скрылся в доме. Почти сразу выскочил оттуда с охапкой буро-зелёных тряпок, поверх них лежала панама цвета хаки, придавленная резиновыми сапогами.

— На, натягивай! — сунул он их Семёну, оставшемуся в трусах и кроксах. Сам снова убежал и вернулся уже заправским рыбаком в камке и широкополой шляпе с сеткой.

— Поехали! — скомандовал он, прыгая за руль.

— А вещи? — растерялся Семён.

— Тут оставь, мы сейчас вернёмся.

Они тронулись, и Иван Ильич свернул в узкую просеку между деревьями.

— Стекло опусти! — сказал он, крутя на ходу ручку со своей стороны.

Семён открыл окно. Потянуло тиной. Дорога пошла под уклон, и скорая выкатилась на берег озера. Иван Ильич распахнул задние двери и вытащил из салона запасной аккумулятор.

— Вот же засада: только купил! — пожаловался он.

Тихо матерясь под нос, он долго возился под рулём, умащивая груз. Мотор взревел, Иван Ильич выжал рукой сцепление и отпустил ручной тормоз.

— Ну, с Богом! Прости, родная! — сказал он, отпрыгивая от машины.

Скорая с плеском влетела в озеро, проплыла немного, набирая воду в распахнутые двери салона, и, задрав нос, скрылась под водой.

— Жалко, — сказал с досадой Иван Ильич. — Хрен его знает, какую развалюху теперь наши жлобы пришлют.

На поверхность всплыл и лопнул огромный пузырь воздуха.

— Эх, — махнул зло рукой Иван Ильич, — Ладно, обойдёмся без эпитафий. Пошли!

Они вскарабкались по склону обратно к домику. Там Иван Ильич вывел из сарая красный «Иж-Юпитер» с коляской.

— Чемоданчик в рюкзак спрячь, присыпь сверху рыбачьим мотлохом, — распоряжался он, прыгая на стартере. — Панаму на глаза надвинь. Если что — мы ездили на рыбалку, на Лебяжье озеро, заплутали. Усёк? Лезь в коляску!

— Может я сзади, Иван Ильич?

— Обойдёмся без тесных объятий. Давай, нам ещё ехать и ехать. Дай Бог, до темноты тебя домой привезу!

С обречённым вздохом Семён умостил своё долговязое тело на дерматиновом сиденье, точь-в-точь таком же, как в старых детских машинках из парка аттракционов. Мотоцикл рыкнул мотором, окутал их бензиновым выхлопом, и Семёну вспомнилось детство: дед, сверкающий золотой коронкой, с мазком тосола на щеке, прилипшая к его губе сигарета без фильтра, заросший парк в провинциальном городке, так похожем на этот, куда они ездили на дедовской «Яве». Дед умер в больнице, долго мучился, чего точно не заслужил своей жизнью. Иссохший и высосанный болью, он старался улыбаться, когда Семёна приводили. Потом, когда улыбаться он уже не мог, водить перестали, как Семён ни просил. А ведь возле его постели в последние минуты тоже сидел кто-то, положив руку на лоб, и медленно считал от десяти до нуля, глядя, как боль, уходя, отпускает сведённое судорогой лицо.

— Что нос повесил? Пацана жалко? — по-своему понял грусть напарника Иван Ильич. — Не жалей. Нам не дано знать, что будет дальше, и в этом и есть величайшее счастье. Замечу ещё раз эту интеллигентскую рефлексию — наверх рапорт напишу. Понял?

Семён кивнул и отвернулся. Они ехали по лесной дороге, и он считал деревья, высаженные в первой линии вдоль обочины, забивал милосердно-равнодушными цифрами мозг, чтоб не оставалось в голове места для мыслей. Как привык: от десяти до нуля и по новой.

* * *

Дома было пусто, раскладушка заправлена, на расстеленном полотенце на кухне стояли две сухие кружки: с Леопольдом и Карлсоном. Леопольд, нетронутый, остался стоять и на второй день, и на третий. Когда Семён уже решился позвонить в квартиру напротив, запищал пейджер. Семён пробежал мимо соседской двери, так и не коснувшись звонка. Во дворе стоял недовольный Иван Ильич, из-за его спины таращил круглые фары «рафик».

— Нет, ты видел? На какой помойке они его раскопали? Жлобьё!

Он злобно сплюнул и растоптал по асфальту окурок, чего раньше никогда себе не позволял.

— Внутрь садиться стыдно!

Семён молча влез на неудобное сиденье.

— Сегодня по старому адресу, — сказал Иван Ильич, заводя с третьего раза мотор. — На манеже всё те же...

Они подъехали к уже знакомому дощатому бараку с колонкой во дворе.

— Мамаша? — с надеждой спросил Семён.

— Если бы... — пробурчал Иван Ильич.

Морща носы от вони из затопленного подвала, они поднялись по лестнице. Сверху, взвизгивая, бубнил что-то женский голос, ему отвечал детский плач. Оба голоса взлетели вверх, детский затих, женский продолжал что-то бубнить.

Иван Ильич вошёл первым. Когда Семён переступал порог, он оттаскивал пьяную женщину к дивану. Она вырывалась, болталась дрябла кожа на руках. На полу, у журнального столика, лежал мальчик.

— ...твою мать! Чего разлёгся, паршивец, вставай! — кричала она сыну.

Не обращая внимания на мужчину, тянущего её прочь, она пыталась дотянуться грязной ногой до непослушного ребёнка, который никак не хотел вставать. Семён встал на колени над мальчиком и приподнял его голову. Рука сразу наполнилась горячим и липким.

— Как ты? — зачем-то спросил он. Мальчик глядел на него непонимающими глазами. Из ноздри выдулся кровавый пузырь и лопнул, усеяв губы алыми крапинками. Семён умоляюще посмотрел на Ивана Ильича, но тот покачал головой. Он толкнул пьяную мать на диван и за волосы поднял ей голову.

— Помер твой «паршивец», слышишь? — зло сказал он, склонившись к самому лицу.

Она вытаращила глаза: два мутных плевка в скисшем молоке.

— Помер? — пробормотала она и икнула.

Семён положил руку на лоб мальчика и начал считать.

* * *

Они ехали по пустынным улицам мимо лениво играющих детей в драных сандалиях, мимо высушенных старух, уткнувшихся в одну точку, мимо пузатых мужиков в майках у пивной будки. Солнце выжарило город, испарило влагу, вытянуло излишки жизни. По выгоревшему бульвару тяжело переставляли отёкшие ноги мамаши. Они катили в своих колясках будущих детей в драных сандалиях, пьянчужек, затюканных тёток, никому не нужных стариков и старух. Угрюмо молчащий Семён вдруг вскинулся.

— Я только сейчас понял. Получается, она его толкнула, когда мы поднимались по лестнице?

— Ну, и?..

— То есть, всё известно заранее? То есть, мы могли его спасти? Мы могли вбежать в их комнату немного раньше!

— Не могли. Каждому свой срок, и у каждого свой черёд.

Семён с силой врезался затылком в железную перегородку.

— Это невыносимо, — простонал он. — Как можно с этим жить?

— Ну не живи! — озлобился Иван Ильич. — Тебя кто-то заставляет? Достали уже своими соплями!

Они ехали молча. Семён — закусив кулак до боли, Иван Ильич — остервенело крутя руль и газуя на перекрёстках.

— Почему он? — спросил наконец Семён. — Почему не она?

— А кому она нужна? — огрызнулся Иван Ильич. — Думаешь, у неё есть душа?

— Он мог вырасти, стать врачом, писать картины, строить дома. Мог найти свою любовь, прожить счастливую жизнь...

— Детский сад, штаны на лямках! Его будущее — бухло, отсидки, ширка. Если мелких наклепать успеет, он и с ними своей судьбой поделится. То, что ты себе напридумывал, даже не антинаучная фантастика, а божественное чудо — шансов меньше, чем в Спортлото. Только знаешь, Семён, никакая это не наивность, а малодушный самообман! Себе-то не ври. Оглянуться не успеешь, как выгоришь, а мне надоела эта текучка. Я скоро имён ваших запоминать не буду! Опять с новым нянчиться и сопельки подтирать? — он рубанул ладонью себе по горлу — Вот вы у меня уже где!

* * *

Когда «рафик» подъехал к подъезду, у обоих запищали пейджеры.

— Куда? — обречённо спросил Семён. Сообщение на экране Ивана Ильича было намного длиннее.

— Тебе это не понравится, — угрюмо ответил он. — Пошли!

Они поднимались по лестнице, и Семён с трудом переставлял ноги. Он не хотел больше сидеть у постели умирающего и считать от десяти для нуля. Сейчас он предпочёл бы сам лежать с прохладной рукой на лбу и слушать чуть слышное: "Десять... Девять... Восемь...", и чувствовать, как вслед за обратным отсчётом, исчезает груз неоплатного долга, утихает боль, отпускает судорожное напряжение, его не покидающее. Они вышли на площадку четвёртого этажа, и Иван Ильич позвонил в дверь Бориса Борисовича. Глазок мигнул, как в первый день, но из-за двери женский голос всё равно спросил:

— Кто там?

— Скорую вызывали? — осведомился Иван Ильич.

Дверь открылась. Низкорослая деваха с тяжёлым задом и высветленными волосами была ни капли не похожа на Бориса Борисовича.

— Проходите, — сказала она неприветливо. Улыбнулась, заметив Семёна, но улыбка эта сразу погасла под его неприязненным взглядом.

— Бахилы наденьте, — бросила она и ушла вглубь.

Из комнаты высунулся и сразу спрятался длинноволосый парень с острым кадыком. Конечно, Кирилл, сделавший жизнь Бориса Борисовича невыносимой. Семён почему-то иначе представлял себе домашнего монстра: здоровым, с татуированными кулачищами и светлым ёжиком.

— Я, кажется, вас знаю, — сказала Алла Семёну, открывая дверь в комнату. — Вы наш новый сосед напротив.

Семёну не хотелось даже кивать, но он повернулся к Ивану Ильичу и спросил:

— Две минуты у меня есть?

Иван Ильич взглянул на больного и кивнул. Тогда Семён схватил Аллу за руку и оттащил в сторону.

— Что вы делаете? — возмущённо зашипела она, поглядывая то на крепкие руки Ивана Ильича, то на закрытую дверь с притаившимся за ней Кириллом.

— Что я делаю? Что вы делаете?! Вы сживаете своего отца со свету! Это вы довели его до такого состояния! Вы!

Семёну очень хотелось положить руку на её лоб и начать обратный отсчёт, а ещё сильнее хотелось сломать ей нос, но он точно знал, что ничего из этого сделать не сможет. Злость клокотала в нём, но вылетала наружу в виде безвредных слов, потому что убить словом можно только того, кто готов от слов умереть. Осмелев, Алла сощурилась, её молодое лицо сразу обабилось.

— А ты мне морали не читай! — процедила она. — Он меня с мамашей бросил, пусть теперь отрабатывает. Он даже если все, что у него есть, отдаст и сам сдохнет, все равно должен останется! Ясно?

Семён разжал пальцы и вытер руку о штанину.

— Нагрейте воду, — сказал он спокойно. — мне нужен таз кипятка.

В комнате, сплошь уставленной шкафами с книгами, над которыми висели полки с книгами, с подоконником уставленным книгами, стоял табурет с лекарствами и полупустым стаканом воды. Семён сел на край кровати. Борис Борисович, осунувшийся и постаревший, поднял руку, и она так и зависла в воздухе с бессильно поникшей кистью.

— Здравствуйте, Семён, — сказал он слабым голосом.

Иван Ильич закрыл дверь, выпихнув сунувшуюся внутрь Аллу.

— Здравствуйте, Борис Борисович. На самом деле я не Семён. Вам пора.

Борис Борисович долго смотрел ему в глаза, потом моргнул, зрачки расширились, серые губы задрожали.

— Смерть? — поперхнувшись воздухом, спросил он.

Семён покачал головой:

— Я только открываю дверь.

— Значит, это всё?

— А что, теряете невыносимую радость бытия?

Жадным взглядом Борис Борисович обвёл свои книги: прочитанные, неоткрытые, брошенные на середине. Кроме них в комнате ничего не было. За пожелтевшим тюлем солнце медленно сползало за старую девятиэтажку. Страстное желание надышаться сменилось растерянностью. С детской обидой он посмотрел на Семёна.

— Скорее чувствую себя обманутым, — пожаловался он. — Будто мне обещали волшебное путешествие, а дали колонию строгого режима... Пожизненно.

— Дали или вы сами её выбрали? Может, вы сами боялись быть свободным?

Борис Борисович не ответил.

— Кажется, Алла на вас обижена. Не хотите рассказать? У вас последняя возможность оправдаться. Торопитесь, пока есть голос. После останутся только её слова.

— А это важно?

— Думаю, да.

Борис Борисович откинулся на подушку.

— Я на самом деле виноват перед ней. Виноват, что не любил её мать и не имел ни силы, ни смелости ей отказать, а она была очень упорна. Когда жизнь с ней стала невыносимой, я просто трусливо сбежал. Семён! Ничего, что я называю вас, как привык? Знаете, я понял очень важную вещь: слабость и трусость — грехи пострашнее чревоугодия и гордыни. Покладистость губит души, уступчивость — разрушает жизни. Смирение...

Он шумно втянул воздух и вцепился в руку Семёна. Глаза лихорадочно загорелись.

— Но как это соотносится с христианской моралью?

— Я не знаю. Я только помогаю уйти. А что там?.. — Он пожал плечами.

Борис Борисович нашарил его руку. Сжатия вялых пальцев Семён почти не почувствовал.

— Там Ад, — сказал Борис Борисович. — Вечные муки, которые слабый человеческий разум не может представить. Я прав?

Семён покачал головой:

— Я не знаю.

— Господи, как же страшно...

Семён положил руку на его лоб и открыл рот, но вместо «десять...» сказал:

— Есть другой выход.

* * *

Алла из кухни окрикнула Ивана Ильича:

— Доктор! Или кто вы там... Вода закипела. Что с ней делать?

— Не знаю. Убавьте газ, поддерживайте температуру, пока доктор не позовёт.

Из комнаты высунулся Кирилл, не глядя на Ивана Ильича, прошаркал на кухню.

— Котик, я кушать хочу! — донеслось оттуда.

— Бессердечная скотина! У меня отец умирает, а тебе кушать подавай! Подождать немного не можешь?

— Ну, котик...

— Сосиску съешь! Всё, скройся с глаз моих!

Так же, не поднимая глаз, Кирилл с сосиской в руке вернулся в комнату. Иван Ильич брезгливо передёрнул плечами и отвернулся. Ему не нравилась эта квартира и её обитатели.

* * *

Борис Борисович долго лежал, глядя в окно. Страх толкал согласиться, страх останавливал. Он всю жизнь избегал выбора, а тут — никак, и он уже ненавидел Семёна за эту альтернативу: страшную и заманчивую.

— Что нужно делать? — наконец спросил он.

— Всё просто.

Семён протянул руку, и Борис Борисович вложил в неё вялые пальцы.

— Сожмите, сильнее! Ну!

Собрав остаток сил, Борис Борисович напрягся.

— Я скажу: «Отдаю», а вам нужно будет ответить: «Беру», вот и всё. Готовы?

— А что будет с вами?

— Со мной? Ничего.

Борис Борисович посмотрел в глаза Семёну. С лица его молодого друга пропали озабоченность и скорбь, лоб разгладился. Семён улыбался, как заключённый, которого вот-вот выпустят на свободу.

— Я вас серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно отвечаю. Просто исчезну. Для меня не будет ни Ада, ни Рая — такова награда.

— Это награда?

— Конечно. Я никогда не встречу тех, к кому приезжал на вызов. Ни там, ни там. Что может быть лучше? Вы готовы?

Семён стиснул руку Бориса Борисовича.

— Отдаю! — сказал он.

— Подождите! Господи!

— Т-с-с!

— Простите... Я скажу, и мне вечно надо будет убивать людей?

— Не убивать. Провожать в срок. И на вечность не рассчитывайте. Мы как бабочки-однодневки, надолго не хватает. Очень скоро будете искать преемника: профессиональное выгорание.

— А потом меня просто не станет...

Борис Борисович откинулся на подушку. В сердце воткнулась игла, он сдавленно всхлипнул, но снова отпустило.

— Ужас... Я ведь мог попасть в рай.

Семён улыбнулся:

— Вы так в этом уверены?

— Ну я никому не делал зла... По крайней мере нарочно.

— Думаете, этого достаточно?

Семён попытался поймать взгляд умирающего, но Борис Борисович упрямо смотрел в окно на садящееся солнце.

— Хорошо, — сказал погрустневший Семён. — Я не могу вас заставить, а вы не готовы.

Он сжал руку Бориса Борисовича, положил ладонь на его лоб.

— Десять... Девять... Восемь...

Дыхание выровнялось, страдальческие морщины на лбу разгладились.

— Семь... Шесть... Пять..

Губы умирающего зашевелились в беззвучной молитве. Семён грустно улыбнулся.

— Четыре... Три... Два...

Руку Семёна больно сжали пальцы умирающего. Он приподнялся над подушкой и выдохнул:

— Беру!

* * *

За дверью затихли разговоры. Выждав немного, Иван Ильич заглянул в комнату умирающего. На кровати, в голубой медицинской форме, сидел Борис Борисович. Уставившись невидящим взглядом в корешки своих книг, он протирал стёкла очков. Больше никого не было.

— «Следующий!» — сказал заведующий, — пробормотал Иван Ильич.

Борис Борисович посмотрел на него и смущённо произнёс:

— Простите.

— Да чего уж. Я придержу вашу дочку в кухне, а вы бегом вниз и сразу садитесь в скорую у подъезда. «Рафик», старая колымага, точно не перепутаете. Я скоро подойду.

— А как же моё тело? Точнее, его отсутствие.

— Не переживайте: начальство проведёт ротацию. Мы и так тут наследили лишнего с вашим предшественником. Давайте, Борис Борисович, не будем резину тянуть.

— Извините... Э...

— Иван Ильич.

Пока широкая спина водителя закрывала проём кухни, Борис Борисович прошмыгнул в подъезд. Он задержался у двери квартиры напротив и, непонятно на что надеясь, вжал клавишу звонка. Внутри пустой квартиры немузыкально затрещало, в ответ затархтел старый холодильник, больше звуков не было. Из его квартиры донеслось дочкино сварливое:

— А с водой мне что делать?

Иван Ильич выскочил в подъезд, зло бросил в ответ: «На голову себе вылей!», и с треском захлопнул дверь.

— Вы ещё здесь? — удивился он.

Борис Борисович смущённо пожал плечами.

— Бегом!

Они помчались по лестнице, через ступеньку, а за их спинами, где-то наверху визгливый женский голос звал Кирилла.