Однодневки, часть 1
Сергей "Мельник"В прошлой жизни Семёна было жарко. Там гнулось раскалённое добела железо в бензиновой гари, невыносимая боль разрывала лёгкие. Мозг, оглушённый этой болью, думать был неспособен. Холодная рука держала его запястье, и кто-то устало и тихо считал пульс — очень медленно, будто сердце вот-вот остановится, и почему-то в обратную сторону. В паузах между цифрами голос искушал, сулил освобождение от мучений, требовал немедленного решения, но как можно на что-то решиться, когда каждая клеточка мозга пылает от боли? В последнюю секунду, между единицей и нулём, Семён сдался.
Ему не соврали: боль исчезла, но не всё остальное. От грубого удара в спину он вылетел из машины «Скорой помощи» и уже сам, подгоняемый тычками, под злобное шипение незнакомого седоусого мужика ходил между кричащими и стонущими людьми, ловил трясущиеся запястья и считал. Он не сразу понял смысл этих действий, а, когда понял — ужаснулся, но было поздно.
Тогда Семён почувствовал себя обманутым. Он с яростью кинулся на седоусого, но с тем же успехом можно было колотить кулаками в бетонную стену. «Я тебя, что ли, на работу брал?! Иди людьми занимайся!» — отрезал тот и полез за сигаретами.
Семён сделал всё, что от него требовалось. Вскоре ночную тишину нарушал лишь треск остывающего железа. Потом он сидел в «скорой», глядя отупевшим взглядом на свои измазанные сажей, трясущиеся руки, а седоусый гнал по тёмной дороге. Машина прыгала на ухабах, в приоткрытое окно врывался свежий воздух, трепал волосы, тушил горячку. Понемногу шок отпускал, и Семён думал, что сейчас его могло не быть уже в живых, а значит не всё так плохо.
Мимо с рёвом сирен пронеслась целая вереница: пожарные, полиция, реанимобили. Рокот мотора их скорой рикошетил в окно от пролетающих встречных машин. Седоусый посигналил, но скорость сбрасывать не стал. Семён подумал, что так и не знает, как зовут водителя, и его именем тот не поинтересовался. Было в этой мелочи что-то холодное и неуютное, будто теперь он безвозвратно потерял человеческую сущность и стал безымянной функцией.
Водитель обернулся через плечо и кинул ему на колени пачку влажных салфеток.
— Вытрись, на чёрта похож!
Семён тёр лицо, пачка кончилась, но последняя салфетка была почти такой же грязной, как первая.
— Как звать тебя хоть? — спросил седоусый, не отрываясь от дороги.
— Семён.
— А я Иван Ильич. Будем знакомы. Тяжёлая ночка.
Семён не ответил — не мог говорить. Торг закончился, на горизонте замаячила депрессия.
Они въехали в старый двор. Синие всполохи заметались по кустам перед старой пятиэтажкой, облупленной стене, морщинистым лицам за пыльными окнами. Водитель перегнулся в салон и протянул ему связку ключей.
— Подъезд этот, квартира тридцать первая, четвёртый этаж. Всё, что там найдёшь, теперь твоё. Договор завтра привезу. И вот ещё… — Он пошарил по карманам и протянул ему пятитысячную купюру. — Держи на первое время, пока наши жлобы на аванс расщедрятся, ноги протянешь. Потом отдашь. Сейчас отдыхай, пейджер при себе держи. Как запищит — бегом вниз. Усёк?
— А зачем пейджер? — удивился Семён, крутя в руках коробочку с крошечным экранчиком. — Смартфоны же есть.
— Чтоб отмазки твои тупые не слушать, поколение зэт! — отрезал Иван Ильич. — Начальство расходы оптимизирует.
Семён открыл сдвижную дверь. Тёплой волной накатил запах цветущей сирени и чего-то неуловимого, чем всегда пахнет в пыльных южных городках. Он выбрался из машины, одёрнул слишком короткие штанины, из-под которых торчали тонкие лодыжки.
— Прости, брат, на такую каланчу форму специально заказывать придётся, — рассмеялся Иван Ильич. — Пока ходи так, а я начальство потереблю. Всё, отдыхай.
Семён сделал шаг, но остановился.
— Всегда будет так тяжело? — спросил он, не оборачиваясь.
— Привыкнешь, — ответил Иван Ильич и повернул ключ зажигания. — Цени, что имеешь, Сём, считай, что тебе повезло. Добро?
— Добро, — кивнул Семён без энтузиазма. — Вы б люстру выключили — бабок переполошите.
— Так разошлись уже все, — усмехнулся Иван Ильич. — Мы ж ни за кем — шоу не будет.
И впрямь за грязными стёклами никого уже не было. Семён поднялся на четвёртый этаж, вставил ключ в замок, качнулся на цепочке легкомысленный брелок-бабочка. В двери напротив моргнул глазок, но никто не вышел.
* * *
Квартира была пустой: раскладушка и четыре почти не распакованные коробки с вещами. В шкафу с отслоившимся шпоном лежала одежда, слишком куцая для долговязого нового жильца. На кухне — эмалированная раковина с чёрными проплешинами, древняя мебель из расслоившегося ДСП, электрочайник и кружка с котом Леопольдом.
«Ребята, давайте жить дружно!» — взывал нарисованный кот.
— Было б с кем… — вздохнул Семён.
Теперь ему жить в этом городе, названия которого он не знал, в этой обшарпанной квартире, без родных, друзей, любимой девушки. Только он налил себе чаю, затрещал дверной звонок. Семён удивился: он никого не ждал. Пауза затянулась, и снаружи тактично покашляли.
— Добрый вечер, — раздалось оттуда. — Я ваш сосед напротив. Извините, что беспокою...
Семён открыл. На пороге стоял интеллигентного вида мужчина в очках и вязаной кофте. Он смущённо пригладил седые волосы, стриженные бобриком.
— Вы позволите войти?
Семён отступил на шаг, впуская гостя. Сосед бросил опасливый взгляд на дверь своей квартиры и перешагнул порог.
— Благодарю вас... Э-э...
— Семён.
— А по батюшке?
— Просто Семён.
— А я Борис Борисович, очень приятно. Вы, Семён, простите за вторжение. Понимаю, это очень провинциально, но я предпочитаю знать, кто живёт рядом.
Семён жестом указал на вход в единственную комнату.
— Проходите, присаживайтесь. Чай будете?
— Я бы не хотел вас утруждать.
Семён протянул ему свою кружку:
— Пейте, я только заварил.
Он усадил гостя на раскладушку, сам сел на полу напротив. Борис Борисович сделал глоток.
— Горячий. А как же вы?
— А я потом. Кружка у меня одна.
Повисло неловкое молчание. Семён улыбнулся, улыбка получилась вымученной.
— Ну что? За знакомство?
Он протянул кулак. Борис Борисович неуверенно посмотрел на него, потом сообразил, торопливо коснулся кружкой руки Семёна. Пока отхлёбывал, расплескал часть и покраснел до кончиков ушей.
— Простите, — смущённо сказал он, — Я сейчас вытру. Где у вас тряпка?
— Там же, где и вторая кружка: её ещё нет. Не переживайте, всё равно полы ещё не мыл. Позже спишу какую-нибудь старую футболку.
Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, гость вздрогнул и втянул голову, напряжённо прислушиваясь к шагам.
— У вас всё в порядке? — спросил Семён.
Этажом ниже ключи зазвенели о бетон и женский голос чертыхнулся.
— Да, конечно, — с облегчением ответил Борис Борисович. — А почему вы спрашиваете?
— Вы так на дверь смотрели, будто за ней какой-то монстр прячется.
— Ну, в этом есть определённая доля правды... — Борис Борисович, казалось, только сейчас заметил, во что одет Семён. — А вы врач?
— Фельдшер. Работаю на скорой помощи, — соврал тот. Врать Семён не умел с детства, и ему сразу стало жарко.
— Прекрасная профессия. Это очень хорошо, что вы медицинский работник. Вы, как любой медик, обладаете здоровым цинизмом, с этим намного проще жить. Я вам завидую: вы видите человеческую натуру и снаружи, и изнутри, во всей её неприглядности. Вас не удивить, а значит, не разочаровать. А я — преподаватель. По сути, я вижу не людей, а личины, которые они себе выбрали.
Семёну нестерпимо захотелось выпить, но было нечего. А ещё в душе сидел страх, что запищит пейджер, и ему придётся пьяным ехать на вызов.
— Это так, не спорьте, — сосед заметно оживился. — Медик — самый лучший собеседник, с ним не нужно притворяться. Можно говорить о чём угодно. Ну чем вас удивишь? Ой! — он привстал с раскладушки. — Какой я дурак! Вы же, наверное, со смены, устали, а тут я со своими разговорами. Вы извините, я пойду.
В подъезде снова раздались шаги, и Борис Борисович испуганно обернулся.
— Борис Борисович, — сказал Семён. — У меня и правда был тяжёлый день, но не физически, а морально. Я лучше поговорю с вами, чем буду пялиться на пустую стену. Чай ещё будете?
Сосед посмотрел в опустевшую кружку и поднял глаза на Семёна.
— Да, — улыбнулся он, — сделайте, пожалуйста, но себе. Теперь ваша очередь.
Всё время, пока закипала вода, Семён старался не считать, но цифры упрямо лезли в голову. Он то и дело встряхивался, как лошадь, отгоняющая слепней, но в голове опять звучало: «Десять... Девять... Восемь...»
Одновременно со свистком запиликал пейджер. Сосед решился, наконец перейти к делу.
— Знаете, Семён, я совершенно беспомощен перед любыми видами хамства... — начал он, повысив голос. Семён вернулся, протянул ему кружку с чаем.
— Вы извините, срочный вызов, так что это снова вам. Я вернусь часа через два, можете оставаться здесь. Мне почему-то кажется, что домой вам идти не хочется.
— Семён, это неудобно, — возразил Борис Борисович, — ведь вы меня совсем не знаете.
— Ничего ценного здесь нет... Кроме этой кружки. Могу вам её подарить. Если надо будет уйти, просто захлопните дверь.
Когда Семён, ещё более опустошённый, вернулся с вызова, в квартире было пусто. Помытая кружка с Леопольдом стояла на расстеленном полотенце.
Три дня подряд вызовов не было. Вещи так и лежали в картонных коробках. Надо бы их разложить, но Семёна не покидало чувство, что новая его жизнь долго не продлится. Так коробки и остались стоять вдоль стены в комнате без занавесок. Семён делал чай, варил пельмени в том же чайнике, высовывался из кухонного окна, рассматривая пустую дорогу с редкими тусклыми пятнами фонарного света. Иногда думал начать курить, но в магазине у витрины с пачками сигарет впадал в растерянность и уходил без них. Пару раз спускался погулять на тёмный бульвар с чахлыми деревцами и вытоптанной землёй вместо газонов. Растрескавшийся асфальт давно не чинили, не для кого: жизни на бульваре не было. Это столичные бульвары, к которым он привык, были всегда полны людей. Здесь, в маленьком провинциальном городке, люди не тратили время на пустые прогулки.
Сосед не появлялся, и Семёна это расстраивало. В городке он знал двух человек: Ивана Ильича, водителя скорой, и Бориса Борисовича, перепуганного соседа напротив. С Иваном Ильичом говорить было не о чем, он резко пресекал любую рефлексию, а Борис Борисович куда-то запропастился. Но в тот вечер, когда Семён решился позвонить в квартиру напротив, сосед сам появился на его пороге с пакетом в руке.
— Меня вывозили на дачу, — сказал он, извиняясь. — Я не мог вам сообщить: я не знаю вашего телефона. Не помешаю?
В комнате он достал из пакета небольшую картонную коробочку.
— Я подумал, что одна кружка в доме — к одиночеству. Тем более вы мне её подарили. Вот, купил вам...
Семён открыл коробку, внутри лежала кружка с Карлсоном, влетающим в окно.
— Я искал что-нибудь с ангелом. Вы же, врачи, как ангелы: прилетаете, когда совсем плохо, спасаете жизни, но, представляете, в магазине ничего такого не было. Ангелы почему-то непопулярны.
— Я фельдшер, — поправил Семён.
— Это неважно. Карлсон, он ведь тоже прилетал, когда Малышу было плохо и грустно... Семён, — Борис Борисович тревожно заглянул ему в глаза, — я вас не обидел? Я не хотел сравнивать вас...
— Всё в порядке, — успокоил его Семён. — Пойду поставлю чайник.
Снова запищал пейджер. Когда Семён вернулся домой после вызова, там было пусто. На расстеленном полотенце стояли две мытые кружки: с Карлсоном и Леопольдом.
* * *
В эту ночь удалось поспать всего пару часов. Вместо будильника снова разбудил экстренный вызов. Зевая и ёжась от предрассветного холода, Семён спустился. Скорая уже стояла под подъездом с погашенными мигалками. Хмурый Иван Ильич пожал протянутую руку.
— Сейчас вместе пойдём. Клиент, похоже, под наркотой. Сам можешь не справиться.
Скорая промчалась по пустым улицам в постепенно сереющих сумерках. Семён зевал до боли в челюстях.
— Соберись, Сём, — попросил Иван Ильич, — наркоманы очень опасны, это не шутки.
Он затормозил перед двухэтажным бараком с колонкой во дворе. Вытащил из-под сидения монтировку и сказал Семёну:
— Набери седативное и иди за мной. Вперёд не лезь, пока я не скажу! Добро?
Они вошли в подъезд, пропитанный вонью ржавых труб и трухлявого дерева, поднялись по рассохшейся лестнице на второй этаж. В тёмном коридоре Иван Ильич, подсвечивая фонариком в телефоне, нашёл нужную дверь и предостерегающе вытянул руку. Семён встал сбоку у стенки. Иван Ильич осторожно провернул круглую латунную ручку, но дверь не открылась. Тогда он врезался в неё плечом. Треснули доски, дверь громко стукнула в стену. Иван Ильич вошёл внутрь, Семён за ним.
За заваленным окурками и бутылками журнальным столиком сидела избитая женщина. В её грязных пальцах дымилась сигарета, выцветшие глаза пялились в пустоту. На диване за её спиной спал мальчик лет пяти.
Посреди комнаты в странном танце вяло дёргался человек. На дряблом нездорово-красном теле болталась кожаная жилетка и такие же кожаные штаны. Из по-индейски длинных, масляно-блестящих волос торчал хрящеватый нос. Он переминался на грязном полу, вяло помахивая кухонным ножом. Иван Ильич без разговоров стукнул монтировкой по правой руке «индейца». Нож глухо стукнулся в половик. Не дав опомниться, обхватил его поперёк туловища.
— Коли! — крикнул он.
— Э! Ты чё?! — очнулась женщина. Она с трудом оторвала зад от дивана, но тут же рухнула обратно, чуть не придавив ребёнка.
Семён растерялся. Он стоял с шприцом и не знал, что делать дальше. Под покрытой прыщами кожей обдолбанного пациента вздулись мышцы, он задёргался, вырываясь.
— В шею! — просипел Иван Ильич. Седые усы на побагровевшем от напряжения лице казались совсем белыми.
Не очень понимая куда, Семён ткнул иглой. «Индеец» задёргался, прорычал что-то неразборчиво. Он всё ещё брыкался, но уже нехотя, вполсилы. Вдвоём они дотащили его во вторую комнату до кровати, заваленной ветхим тряпьём, и кинули сверху. «Индеец» обмяк и теперь безразлично пялился в прокуренный потолок. Пока они его укладывали, женщина проиграла борьбу с тяготением и скатилась с дивана. На карачках, пошатываясь, она поползла к ним, но Иван Ильич захлопнул дверь перед её носом.
— Всё, дальше сам! — Иван Ильич хлопнул Семёна по плечу и ушел. — Жду внизу, много времени на него не трать, — добавил он и аккуратно прикрыл дверь, отпихнув ногой мамашу.
Семён взял левой рукой ослабевшую кисть с грязными ногтями, правую положил на липкий холодный лоб. Жилка под указательным пальцем отсчитывала секунды, постепенно замедляя биение. Семён вёл свой обратный отсчёт. Десять, девять, восемь, семь... три, два, один... К нулю наступила тишина. Челюсть клиента отвисла, обнажив бурые пеньки сгнивших зубов. Стыд — для живых, мёртвому стыдиться нечего. Семён пальцами опустил ему веки и подумал, что этому человеку и при жизни такие чувства знакомы не были. Он достал из сумки бланк и проставил в одной из граф: «Время смерти 04:49».
На выходе Семён осторожно переступил храпящую на полу женщину. В комнате стояла невыносимая вонь немытых тел, перегара, пыльных прокуренных половиков, протухшей еды. Из подвала тянуло ржавой гнилью. Задыхаясь от смрада, Семён вернулся к окну. Он с треском распахнул перекосившуюся раму. С шумом неохотно просыпающегося города в комнату ворвался свежий воздух. Мальчик на диване заворочался и сел, маленький и тощий, с торчащими над лбом волосами. «Как корова языком лизнула», — говорила Семёну мама, приглаживая такой же непослушный вихор. Ошалелыми со сна глазами ребёнок посмотрел на чужого человека возле окна.
— Мама! — тихо позвал он.
Мама мяла щёку о грязный половик. Чтобы её разбудить надо было что-то весомее голоса сына. Семён прижал палец к губам.
— Т-с-с! Не буди маму, она устала. Я — доктор. Видишь? — Он показал пластиковый чемоданчик с красным крестом. — Всё в порядке, я уже ухожу. Спи.
* * *
Иван Ильич курил, опершись о крыло «скорой».
— Всё штатно? — спросил он.
— Ребёнок проснулся. — Семён поставил чемоданчик в салон и прислонился к борту рядом с водителем. — Что теперь будет?
— Ничего, — ответил Иван Ильич. — Никто не будет разбираться. Алкоголизм, наркомания, передоз.
— Я про мальчика...
— Ответ тот же. Мать жива. Лишение родительских прав процедура мутная и муторная. Никто этим заниматься не будет. Скоро сам на бутылку подсядет, будет мамаше компания.
Он протянул Семёну пачку сигарет, но тот замотал головой.
— Закуришь, у нас все курят.
В подтверждение он прикурил от бычка вторую сигарету.
— Ты, Сём, новичок, — сказал он. — А в этой системе уже... Ого, почти двадцать лет. Если б я рвал себе сердце из-за каждого куска человеческой грязи, уже б с ума сошёл, или кончил бы это всё к чертям. А гадости всякой встречал столько видов и в таком многообразии — тебе и не снилось. Отпусти ситуацию: ты не спасёшь весь мир. Зайди в магазин, возьми коньячку. Тяпни и ложись спать.
— Магазины закрыты, — вздохнул Семён.
— Подержи, — Иван Ильич сунул ему недокуренную сигарету и залез в салон.
Пока он что-то открывал и чем-то булькал, Семён смотрел на тлеющий кончик. Он втянул воздух, смешанный с табачным дымом. Запах горящих листьев напомнил вонь в квартире, из которой он только что вышел. Подавив рвотный позыв, он отставил руку.
— Вот, держи, — Иван Ильич забрал окурок и сунул взамен бутылку из-под хлорида натрия, закрытую резиновой пробкой. — Хороший коньяк, друзья из Дагестана привезли. Примешь внутрь, перорально, двести миллилитров во время еды и спать.
— А можно? — Семён с сомнением посмотрел на бутылку с мерными метками, заполненную коричневой жидкостью. — А если вызов?
— Нужно! — отрезал Иван Ильич. — Если вызов, я тебя быстро в порядок приведу, не переживай. Всё, по коням.
* * *
Под подъездом на скамейке сидел Борис Борисович и зябко кутался в растянутую кофту.
— Доброе утро, — Семён протянул руку. — А вы что тут делаете?
Борис Борисович посмотрел на Семёна со смущением и надеждой.
— Вышел подышать свежим воздухом, — не очень убедительно сказал он.
— Очень свежим, — устало съязвил Семён, и соседа передёрнуло.
— В подъезде грязные ступени, а я даже газетку с собой не взял, — виновато сказал он.
— Ясно... Идёмте ко мне, будем греться. И вы, наконец, расскажете мне, что за монстр поселился в вашей квартире.
Дома Семён усадил Бориса Борисовича на раскладушку и сунул ему в руки кружку с Леопольдом. Достал из чемоданчика бутылочку Ивана Ильича.
— А что это, простите? — спросил сосед, глядя на жидкость, не похожую на хлорид натрия, заявленный на этикетке.
— Сейчас — лекарство, а вообще коньяк.
— Я, Семён, откровенно говоря, не употребляю.
— В завязке?
— Нет-нет, конечно же, нет, Господь с вами.
— Есть медицинские противопоказания?
— Я на удивление здоровый человек.
— Религиозные запреты?
— О-о нет, я агностик.
— Тогда пейте. Залпом не заставляю, маленькими глотками. Слушайте доктора!
Борис Борисович нерешительно посмотрел на Семёна.
— Вы фельдшер.
— Тогда слушайте фельдшера, — легко согласился Семён и стукнул Карлсоном по Леопольду.
Борис Борисович отхлебнул и скривился. С трудом проглотив, сказал:
— Простите, Семён, уверен: коньяк очень хорош. Это просто с непривычки. Я всегда находил удовольствие в других вещах, не связанных с одурманиванием сознания. Так сложилось. Хотя не скрою, последнее время мне иногда хочется, чтоб сознание не было таким ясным. — он поболтал коньяк в кружке. — Я, кажется, начинаю жаловаться, а вам это ни к чему. Давайте просто попьём этот чудесный напиток в тишине.
Он шумно отхлебнул.
— Мне, кажется, даже начинает нравиться, — сказал он. — Или нет. Давайте вы расскажете мне о своей работе. Что случилось у вас на сегодняшней смене? Работа медика на скорой — это так интересно.
От выпитого алкоголя лицо его покраснело, голос стал громче, движения резче. Семён рассказывать о последнем вызове не хотел, как и о предыдущих.
— Борис Борисович, не заговаривайте мне зубы, — сказал он. — От кого вы прячетесь? В первую нашу встречу вы начали говорить что-то про хамство, но меня вызвали. Итак?
Борис Борисович нерешительно крутил в руках кружку.
— Знаете, это было так малодушно с моей стороны: пытаться переложить часть своей проблемы на ваши плечи. У вас и так очень тяжёлая работа. И физически, и морально. А в моей ситуации ничего ужасного нет. Всего лишь трусость и слабость, недостойные мужчины.
— Признаться в своих слабостях — уже смело. Рассказывайте, Борис Борисович. Чужие проблемы хорошо отвлекают от собственных.
— Ну, хорошо, раз вы настаиваете... — Он вздохнул. — Я уже говорил, что перед хамами совершенно беспомощен. Поймите правильно: речь не идёт о физическом насилии, только слова. Слова и психологическое давление. Я — преподаватель, для меня ничего не стоит проговорить без запинки несколько часов, легко и без раздумий ответить на самые каверзные вопросы студентов. Но это до тех пор, пока я не почувствую агрессию, направленную на меня. Тогда мой разум будто замерзает, меня охватывает дрожь, я теряю дар речи. Потом я смогу придумать множество смелых и остроумных ответов наглецу, но это так смешно и жалко: я никогда не смогу повторить их ему в лицо. Понимаете?
— Понимаю, я тоже не самый решительный человек.
— Не верю! Простите, не верю! Вы вот — работаете на «скорой», спасаете жизни. Уверен, сталкиваетесь и с агрессивными, неадекватными людьми и умеете с ними справляться. В конце концов, люди идут на войну, рискуют жизнью, заступаются за любимых. А я... Я не могу даже ответить словом на слово. Это какой-то невиданно-беззубый вид трусости.
— Тяжело вам живётся, — согласился Семён.
— Мне легко жилось. Я просто не впускал хамов в свой круг общения.
— И что изменилось?
Борис Борисович надавил пальцами на глазные яблоки, собираясь с силами. Водрузил очки обратно на нос и сказал:
— Дочь. Аллочка много лет пытается устроить свою личную жизнь, но каждый раз неудачно. Две недели назад она познакомилась с юношей по имени Кирилл. Говорит, что он любовь всей её жизни. Впрочем, как и все остальные до него. Этот молодой человек не из нашего города, и ему негде жить, а я после смерти супруги живу один в трёхкомнатной квартире. Конечно, я предложил им переехать ко мне. Старый дурак: я думал, это скрасит моё одиночество. Надеялся, что мы найдём общие темы и будем проводить вечера в увлекательных беседах. Я историк и скажу без ложной скромности: на моих лекциях скучающих не было. Наивно, да?
— Невероятно, — согласился Семён.
— Оказалось, его интересы лежат в сферах, от меня бесконечно далёких. Но это полбеды. У него совершенно невыносимый стиль общения. Про матные выражения я не говорю.
Слово «матные» развеселило Семёна, и он поспешно уткнулся носом в кружку, чтобы спрятать улыбку.
— Поверьте, я далёк от морализаторства. В нашей среде тоже, бывает, используют обсценную лексику, у некоторых получается даже уместно и красиво, но к этому талант надо иметь, а я им, увы, обделён.
Борис Борисович замолчал, уткнув пустой взгляд в стенку.
— О чём я? Кажется, ваш коньяк сделал меня излишне болтливым. Как бы объяснить... Кирилл всё время ведёт себя и разговаривает так, будто хочет меня ударить, но сдерживается.
— Быкует.
— Как вы сказали? Быкует? Очень точное определение. Я в самом деле в своём доме — как матадор с зубочисткой против разъярённого животного. Один раз во время обыденного хозяйственного спора он прижал меня к стене и бил в неё кулаком возле моего уха, размеренно и сильно. Алла стояла за его плечом и улыбалась, а потом предложила мне захлопнуть пасть и делать, что сказано. «Захлопнуть пасть»! Своему отцу! Я был совершенно раздавлен. Я даже не знал, что она может так разговаривать! А улыбки...
— Улыбки? — удивился Семён.
— Звучит странно, понимаю. Когда человек улыбается, к нему обычно испытываешь симпатию. Алла с Кириллом улыбаются всё время, но от их улыбок хочется убежать как можно дальше. Знаете, так улыбались фанатичные жители средневековых городов, когда на кострах сжигали еретиков. Такая восторженная, торжествующая ненависть.
— Вы так говорите, будто их видели.
— Я историк, — пожал плечами Борис Борисович. — Всегда пытаюсь влезть в шкуру того или иного исторического персонажа. Представьте: сейчас казнят человека, ставшего причиной ваших бед, вызвавшего своей ересью гнев Господень. Сделайте скидку на уровень образования и низкую ценность жизни в ту эпоху и получите обывателя, с радостью наблюдающего за чужими муками. Так вот про Кирилла и Аллу. Я уверен, что сейчас, когда меня нет, они не улыбаются, но стоит мне вернуться... Порой мне кажется, что они не желают мне добра. Кирилла я могу понять: для него я совершенно чужой человек, но Алла, моя родная дочь...
Запищал пейджер. Семён бросил недовольный взгляд на крошечный экранчик.
— У меня вызов, — сказал он. — Оставайтесь тут. Можете лечь поспать. В том ящике есть чистое бельё. На кухне — чай и сахар. В морозилке — пельмени. Не сбежит от вас ваш костёр.
Уже открыв дверь, Семён задержался.
— Борис Борисович, хотите я с ним поговорю? — предложил он, заранее жалея о своих словах.
— Я вам категорически запрещаю! Господи, как вам это в голову пришло?
Борис Борисович выскочил в коридор. Он смотрел на Семёна с непритворным ужасом.
— Не смейте, слышите? Не смейте! — горячечно шептал он, с опаской поглядывая на дверь своей квартиры. — Я жалею, что рассказал вам об этом.
— Успокойтесь: нет так нет. — Семён почувствовал облегчение и стыд. — Но что-то делать же надо?
— А что? Что я ему инкриминирую? Покушение на убийство словом? Применение улыбки с особым цинизмом? Нет таких статей в уголовном кодексе, увы. Буду жить и надеяться, что проблема рассосётся сама собой: романы Аллы долго не длятся.
— Ладно, отдыхайте. — Семён взял чемоданчик с крестом и побежал вниз по лестнице.