«Однажды Аргентина» (фрагмент)

До определенного момента в детстве книги меня не интересовали. Я отказывался читать, потому что все кругом: родители, бабушки с дедушками и учителя — заставляли меня это делать. Если я терпеть не могу взрослых, а взрослые читают, зачем же мне быть, как они? Учитывая мою раннюю склонность к чистосердечному вранью, можно полагать, писателем я хотел стать уже тогда. Просто еще не знал, что обожаю читать.

Если поначалу я отвергал книги, потому, видимо, что не выносил взрослых, то потребность в чтении я ощутил, когда вдруг осознал, что не выношу самого себя. Я до смерти нуждался в совете. Разумеется, ко взрослым я обратиться не мог: даже у отчаявшихся есть гордость.

Непримечательным вечером самого обыкновенного выходного дня друг рассказал мне о книгах одного писателя, от которых становится так страшно, что весь страх уходит. Меня впечатлило его имя: три лаконичных, решительных слова, с ударением на первом слоге. Эдгар. Аллан. По. Этот тип писал рассказы и стихи. Моему другу больше всего полюбились стихи. У него есть такое стихотворение — «Ворон», сказал мой друг, так оно лучше всех фильмов, что мы видели. Желая пойти ему наперекор, я выбрал рассказы в переводе какого-то Хулио Кортасара. Взяв том, я поблагодарил друга, и мы попрощались. С того дня друга я прозвал Вороном. Первый рассказ назывался «Вильям Вильсон». Я начал читать с предубеждением, продолжил с удивлением, а закончил совершенно ошеломленный. В рассказе говорилось о ком-то, кто встречается со своим двойником. О ком-то, кого двойник, абсолютная копия, преследует, пока не разрушает тому всю жизнь. Это меня поразило. Я почувствовал, как от трагического финала героя в моей комнате вспыхнула спичка: меня тоже было двое, и оба постоянно боролись друг с другом. Один — тот, кого видели во мне другие люди, каким меня хотели видеть. Второй — тот, кто оставался в тени, кто тайно ненавидел самозванца и мечтал свести с ним счеты. Окружающие знали только первого, а поскольку познакомить их со вторым у меня никак не получалось, я сам себя возненавидел.

Ворон позвонил узнать, понравилась ли мне книжка. С деланым равнодушием я ответил: «Ну так себе». Но, едва положив трубку, тут же бросился дочитывать.

Прошло несколько дней, а я все еще думал о рассказе По: может, двух Вильямов Вильсонов никогда и не существовало? А что, если Вильям Вильсон был всего один, всегда один, просто ненавидел сам себя? Если я не хочу такого же финала, решил я, мне нужно не воевать с другим собой, а подружиться.

Я пошел к Ворону вернуть книгу. Мысленно поблагодарил друга, что тот не стал смеяться, когда я попросил у него стихи. Поскольку Ворон тоже жил в Сан-Тельмо, в старом доме на улице Перу, я начал захаживать в его библиотеку по несколько раз в неделю.

Второй автор, которого он мне посоветовал, оказался довольно оригинальным. Во-первых, это был тот самый парень, который перевел рассказы По. Это открытие поразило меня, так что какое-то время я был свято уверен, что все писатели взаимно переводят друг друга. Что в каком-то смысле правда. От «Истории хронопов и фамов» я чуть было не тронулся умом. Это был каталог бесполезных инструкций: автор с абсурдной дотошностью описывал, как нужно плакать, как сморкаться и какподниматься по лестнице. Я попытался следовать инструкции по плачу, но получалось только умирать со смеху. Попробовал использовать носовой платок, как рекомендовалось в книге, и чуть было не завязал пальцы в узел. Сделал все возможное, чтобы подняться по лестнице согласно инструкции, и не смог сдвинуться дальше первой ступеньки. И все же, не понимая сути, я почувствовал, что в книге есть какая-то правда. Я прочел ее дважды. Повеселился. Но ничего не понял.

Как-то вечером, размышляя над инструкцией о том, как правильно заводить часы, я поздно вышел к ужину. За столом отец без конца отчитывал меня. Вечно ты опаздываешь! И не делай такое лицо! Поосторожней с языком! Уроки хоть сделал? Я почувствовал себя как в школе, где нам целыми днями твердили, как и когда учить то или се, ни разу не спросив, интересно ли нам.

Секундочку. Что-то в этом есть. Так вот оно что, вот в чем дело: получается, правила Кортасара были созданы, чтобы их нарушать.

То был возраст невероятных открытий, как это всегда случается с самыми очевидными вещами. Оказалось, что Жюль Верн, помимо «Вокруг света за восемьдесят дней», написал еще кучу книг. Кафка хотел сжечь свои произведения. Рэй Брэдбери был автором тех самых марсианских хроник. Оливерио Хирондо писал стихи из несуществующих слов. Франкенштейна придумала женщина, о которой я раньше никогда не слышал. Том Сойер —выдуманный персонаж. Борхес не родился слепым.

Перечитав почти все книги Ворона, которых оказалось не так много, я решил в итоге изучить содержимое родительских полок. То, что они постоянно мне подсовывали.

Я дождался, когда оба уйдут на работу. Вошел в их комнату. Залез на стул. Запрокинув голову, стал вчитываться в корешки. И в замешательстве обнаружил там, среди множества неизвестных томов, имена По и Кортасара. Нашел и другие книги, которые брал у Ворона, включая пару книг Сильвины Окампо. Как так получилось, что эти сокровища были там всегда? Тогда я подумал, что взрослые, наверное, тоже чувствуют себя одинокими и раздвоенными.

Андрес Неуман

Книга Андреса Неумана «Однажды Аргентина» в интернет-имагазине издательства Ивана Лимбаха.