Одиссей в сауне

На примере героя «Одиссеи», которого Адорно и Хоркхаймер назвали «прикованным слушателем», видно, как вожделение превращается в благое наслаждение: сегодня удовольствие должно быть умеренным и безвредным, а в лучшем случае — полезным для здоровья. Но что же от него тогда остается?

Мужчина в открытом море, он стоит прямо у мачты, неподвижно, не шевелясь. Под ним, на жестких скамьях, с заложенными ушами, сидит его гребущая команда. Мужчина связан. По его приказу гребцы привязали его крепкими канатами к мачте. Но внезапно он мечется, кричит, умоляет освободить его! Глухие товарищи видят его широко раскрытый рот, его отчаянные глаза, но вместо того чтобы уступить его мольбам, они лишь туже стягивают веревки вокруг его тела. Мужчина тогда вытягивает, насколько это возможно, голову и верхнюю часть тела вперед, он не замечает режущих пут — слышит лишь сладкое пение двух птицеподобных женщин, которые, окруженные костями и высохшей кожей, сидят на зеленом островке.

Но Одиссей, таково имя мужчины, не направляет свой корабль к берегу. Благодаря предупреждению богини Кирки он вовремя узнал, что сирены будут его заманивать; и знал он также, что если поддастся их зову, то погибнет, как и все другие моряки, на чьих костях восседают смертоносные существа. И потому он следует мудрому совету Кирки: залепить товарищам уши воском и привязать себя к мачте — тем более что так он не упустит и чарующих песен сирен. Только гребцы лишаются слуха, чтобы быть глухими к соблазнительной силе сирен и с холодной головой защитить своего господина от него самого; Одиссей же может наслаждаться пением, не позволяя увлечь себя смертельным образом.

Разумное наслаждение

Одиссей, стоящий у мачты, связанный, отрекающийся и все же наслаждающийся — он является символом наслаждения, отличающегося строжайшим самоконтролем и рациональным отказом. Одиссей не отдается бездумно смертельному очарованию пения сирен, он сохраняет здоровую дистанцию к объекту вожделения и тем самым — абсолютную власть над собой. «Связанный слушающий, — пишут философы Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно в своей „Диалектике Просвещения", — стремится к сиренам точно так же, как любой другой. С той лишь разницей, что он принял меры к тому, чтобы в качестве обреченного не быть обреченным им». Обуздывая свои влечения в прямом смысле слова и утверждая себя таким образом как стабильное, возвышающееся над любой соблазнительностью самосознание, Одиссей предвосхищает то, что мы в XXI веке давно довели до совершенства: а именно разумное, осознанное отношение к здоровью наслаждение, которое вместо упоительной, экстатической утраты себя ставит во главу угла сохранение и восстановление своего «я». В оздоровительном наслаждении мы не хотим потерять себя, мы хотим вновь обрести себя, мы не хотим растворять свои границы — хотим обозначить их еще точнее, через более чистую кожу, более упругие ягодицы и еще большую сдержанность в еде и питье.

Эти формы аскезы изобилия являются в определенной степени цивилизационным достижением, поскольку свидетельствуют о высокой степени культурности и самообладания. Аскет изобилия затягивает пояс туже вовсе не по необходимости — из удовольствия, которое дает добровольный жест отречения. Контролировать влечение — значит быть автономным и по отношению к собственным темным силам, и по отношению к обществу изобилия, которое предлагает нам одно бесплатное угощение за другим. Берлинский культуролог Томас Махо пишет: «Кто сталкивается с постоянным изобилием, тот тоскует по пустоте: по освобождению от принуждения принимать все предложения наслаждения. Кого безостановочно снабжают, тот начинает стремиться к воздержанию. Поэтому неудивительно, что — в известной мере как реакция на всегда заполненные полки супермаркетов — утвердился тип альтернативного поиска смысла: например, в виде псевдоаскетических жизненных мудростей, проповедующих отказ и воздержание. Каждому современному кулинарному рецепту соответствует диетическое предложение; каждой мясной лавке — магазин здорового питания; каждой рекламе нового продукта питания — лекарство от „чувства переполнения" или гастрита».

Благородное отречение

Пока во всем мире миллионы людей голодают и борются за выживание, у нас есть проблема роскоши в виде постоянного переизбытка продуктов питания, что делает отказ необходимым и даже привлекательным. Кто оставляет на тарелке последний кусочек, кто предпочитает есть меньше, а не больше, тот демонстрирует свою независимость, самообладание, дисциплинированность и, не в последнюю очередь, свою классовую принадлежность. Со всевозможными «ешь сколько хочешь» обедами, которыми поздний капитализм через предложения с фиксированной платой без конца заполняет рот, у осознанного, заботящегося о своем здоровье ценителя наслаждения нет ничего общего. Жадными являются другие — из низших слоев общества, те, кто пьет колу, смотрит порно и потребляет фастфуд. И чтобы отграничиться от них, представитель высшего среднего класса упражняется в благородном отречении. Однако в том, что такое поведение одновременно означает или по крайней мере может означать душевное обеднение, философы Хоркхаймер и Адорно не оставляют сомнений. Одиссей, пишут они, представляет собой «я, которое постоянно себя превозмогает и из-за этого упускает свою жизнь... Оно... никогда не может обладать целым, оно всегда должно уметь ждать, иметь терпение, отказываться, ему нельзя есть лотос и нельзя есть быков священного Гипериона».

Прежде всего, нельзя отрицать, что наслаждение в некотором смысле действительно предполагает способность к отречению и самоконтролю. Если бы Одиссей не дал себя привязать к мачте, он бы погиб. Смертельному искушению он смог противостоять, только обуздав свое тело. Действительно, неконтролируемое наслаждение опасно близко к зависимости, поэтому при определенных обстоятельствах даже жизненно необходимо отказываться от некоторых удовольствий — какими бы заманчивыми они ни казались. Мы решаемся, как знал уже античный философ Эпикур, «не просто на любое удовольствие, но есть случаи, когда мы отказываемся от многих приятных вещей, если из них впоследствии возникает чрезмерное количество неприятностей».

Инсценировка наслаждения

Кроме того, необузданный неспособен распознать объект своего вожделения во всей его красоте. Вспомним хотя бы о поспешном половом акте, при котором любовники, по сути, не удостаивают друг друга взглядом. Только когда ценитель наслаждения преодолевает свою импульсивность, объект его желания превращается из естественной вещи, просто удовлетворяющей потребности, в достойное восхищения произведение искусства. Ценитель наслаждения тщательно его подготовил и сначала рассмотрел во всех его тонких деталях, прежде чем медленно, на манер знатока, им насладиться. Кто хочет наслаждаться, должен найти время, чтобы создать определенную атмосферу, он должен уметь инсценировать ситуацию, в которой желанный объект — будь то тарелка пасты или другое тело — может проявить всю свою прелесть. «Превращение в артефакт, метаморфоза в произведение искусства — это то, что... порождает интенсивность, обязанную не природе — лишь искусной инсценировке и драматизации», — пишет Николаус Лагиер в своей книге «Искусство желания».

Гомеровский Одиссей в этом отношении ведет себя почти образцово. Вместо того чтобы просто отдаться сиренам, он драматизирует встречу с ними и, соответственно, соблюдает почтительную дистанцию. В этом смысле Одиссей действительно является искушенным ценителем наслаждения par excellence, более того, прикованный герой напоминает посетителя концерта, который охотно приблизился бы к сопрано на сцене, но, поскольку не может пересечь границу, остается как завороженный на своем месте и именно этим создает интенсивность и напряжение. «Прикованный, — пишут Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно, — присутствует на концерте, неподвижно внимая, как позже посетители концертов, и его восторженный крик об освобождении затихает уже как аплодисменты».

Отсрочка влечения, самоконтроль и воздержание

Итак, наслаждение предполагает инсценировку, драматизацию и, вместе с тем, определенную дистанцию к желанному объекту, что, в свою очередь, означает, что ценитель наслаждения должен быть способен к отсрочке влечения, самоконтролю и воздержанию. Однако существует опасность, что ценитель наслаждения слишком культивирует инсценировку и драматизацию и таким образом, как бы парадоксально это ни звучало, извращает их. Ценитель наслаждения хочет наслаждаться, но занят лишь тем, что создает для этого совершенные предпосылки! Почти навязчиво он занимается определенными ритуалами, которые всегда должны быть одинаковыми и соответствовать высочайшим стандартам.

Искушенный ценитель наслаждения возводит контролируемое удовольствие в культ. Этому культу приносится в жертву все: спонтанность, жадность, страсть, да, даже само наслаждение — на передний план выходит уже не само наслаждение, жесткая умеренность. Ни одного глотка вина, о котором бы аскетичный ценитель-культист не задумывался бы на предмет его поздних последствий. И когда его спрашивают, не положить ли ему добавки из оленины, он защитно поднимает руку, словно этот вопрос стал для него прямой угрозой. Конечно, наш организм благодарит нас, когда мы не едим тяжелую пищу поздно вечером или даже ночью, да еще и запиваем все это бутылкой красного вина. Но, как знал Вальтер Беньямин: кто всегда и во всем соблюдает меру, никогда не достигнет истинного опыта мира — ибо глубокое погружение в сущность вещей доступно, по мнению философа, только жадному: «Тот еще никогда не познавал пищу, никогда не переживал пищу, кто всегда соблюдал с ней меру». Как при потреблении порно, ценитель наслаждения держит объект желания на такой дистанции, что больше не наслаждается им самим — лишь его образом. Речь идет об отчуждении, почти об отвращении к тому, о чем, собственно, идет речь, а именно к самой еде. Таким образом, наслаждение приобретает что-то нереальное, искусственное, почти виртуальное, ведь кажется, что оно уже мало связано с первоначальной вещью.

Но здесь можно возразить: разве искусственность сама по себе является недостатком? Разве симуляция в отношении наслаждения не является в конечном счете, по крайней мере, столь же хорошей, как реальность, и даже в принципе лучше? Что мы ощущаем интенсивнее: вид целующейся пары на улице или вид целующейся пары в кино? И, чтобы еще раз вступиться за симулированное наслаждение: симулированное наслаждение дает высочайшее удовольствие, и притом совершенно без риска! Разве не было бы для Одиссея самым приятным слушать сирен не в море — в кинокресле с системой объемного звука Dolby Surround, без надоедливого шума и так близко к происходящему, будто он все же сошел на берег?

Высочайшее наслаждение, да, даже экстаз без риска — это то, что обеспечивает симулированное наслаждение в отличие от настоящего — и, естественно, соответствующие продукты уже давно предлагаются. Наслаждение без греха не содержит калорий, оно без сахара, не содержит жира, алкоголя, кофеина и, кроме того, не вызывает триппера и страха расставания. Хорошо, можно стать зависимым от заменителей сахара и даже от виртуального секса — но разве это все равно не лучше, чем ожирение, сердечные страдания или даже венерическое заболевание? Тот, кто наслаждается и не грешит, не становится виноватым, он всегда на правильной стороне, на стороне общества и, прежде всего, на стороне разума. Но является ли это вообще еще наслаждением, если оно здоровое, социально приемлемое и разумное?

Экстатическое наслаждение

Хоркхаймер и Адорно пишут: «Мышление возникло в ходе освобождения от ужасной природы, которая в конце концов полностью подчиняется. Наслаждение — это как бы ее месть. В нем люди освобождаются от мышления, ускользают от цивилизации. В древнейших обществах такое возвращение было предусмотрено как общее в праздниках. Примитивные оргии — это коллективное происхождение наслаждения... Отдаются преображенным силам первоистока... Лишь с возрастающей цивилизацией и просвещением укрепляющееся „я" и упроченное господство превращают праздник в простой фарс. Господствующие вводят наслаждение как рациональное, как дань не до конца укрощенной природе, они пытаются обезвредить его для себя и одновременно сохранить в высшей культуре; по отношению к подчиненным — дозировать там, где его нельзя совсем отнять. Наслаждение становится предметом манипуляции до тех пор, пока наконец совсем не исчезает в примитивных мероприятиях. Развитие идет от примитивного праздника к каникулам».

Если бы гомеровский герой жил сегодня, он, вероятно, ходил бы в оздоровительный центр (Wellness-Center), где рациональное наслаждение достигло своей предварительной вершины или же своей низшей точки. Оздоровительное наслаждение (Wellness-Genuss) по определению является восстановительным наслаждением, наслаждением-выздоровлением, которое не только не вредит производственному аппарату, как безалкогольное пиво. Нет, наслаждение-выздоровление — кстати, два понятия, которые по своей исторической семантике связаны между собой — даже поддерживает производственный аппарат, поскольку оно занимается профилактикой здоровья и объявляет даже клизмы и голодания развлечением.

Одиссей в оздоровительном центре

Итак, в оздоровительном центре Одиссей вместе с другими, измученными работой, садится на жесткие деревянные скамьи финской сауны, затем дает себя помассировать и, в стороне от суеты, промывает кишечник, сильно пострадавший от трудноусвояемой корабельной пищи. Затем он ложится в горячую воду с солью Мертвого моря, что, как моряка, ему немного наскучивает, но должно быть хорошо для кожи. Одиссей не замечает, что превращает наслаждение таким образом в работу, — ведь он, лежа в горячей соленой воде, занят кое-чем другим. Он прислушивается. Напряженно прислушивается к себе. Прислушивается, не шевелятся ли его внутренности, не слышно ли какой-либо аномалии, которая могла бы указывать на болезнь. Болезнь, которая, возможно, столь же опасна, как и пение жаждущих смерти птицеженщин, которые только и ждут потери контроля своими слушателями...

И вот, действительно, странный свист, доносится ли он из его легких? «Вы не слышите этого?» — спрашивает Одиссей сотрудницу, которая как раз хочет помочь ему выйти из воды, — этого звонкого свиста! Она подходит к нему совсем близко, но вместо того чтобы положить голову ему на грудь, она плотно заворачивает Одиссея в подогретое полотенце. Одиссей с отчаянием смотрит на ее лицо, говорит снова: Неужели вы не слышите?, но сотрудница только дружески улыбается, и когда она, заворачивая его еще туже в полотенце, на мгновение поворачивается к нему боком, он видит в ее ухе маленькую пробку из пчелиного воска. •

Примечание: данный текст представляет собой выдержку из книги Свеньи Фласспелер «Мы — работники наслаждения: О свободе и принуждении в обществе достижений» („Wir Genussarbeiter: Über Freiheit und Zwang in der Leistungsgesellschaft").