Одержимость
Darcy– Итак, разберём почему ты здесь, а не со своим прекрасным принцем — Люмьер подкрался как всегда бесшумно, но Николас даже не вздрогнул обуреваемый удручающими мыслями.
Люмьер провел ладонью перед его глазами и щёлкнул пальцами, привлекая внимание. Шейл пару раз моргнул приходя в себя из забытья, выглядел он так, словно его сознание плавало где-то далеко отсюда.
– А, Люмьер, привет. — он наконец очнулся и одарил парня солнечной улыбкой. — А ты чего здесь?
– Пришёл узнать почему ты здесь, когда твой плюшевый медвежонок там один, в окружении кучи людей и еще большего количества алкоголя. Ты же знаешь, когда он остается в одиночестве, то начинает запивать его. — Уолдин усмехнулся, но ухмылка вышла какой-то горькой и совершенно неестественной.
Он слишком слился с образом ярого ненавистника Вотермила, но никогда не ненавидел его по настоящему. Оскара было жаль до безумия, но вот помочь Люмьер ему не мог – слишком много между ними было, чтобы Вотермил смог без опасений, разумеется обоснованных, принять его помощь.
Зато он мог подтолкнуть к этому кое-кого другого. Люмьер давно заметил какими чувствами терзался Николас по отношению к Оскару и понял, что тому тоже нужна поддержка, иначе первый шаг он так никогда и не сделает и они оба умрут несчастными на старости лет и даже не в один день. Такой расклад был совершенно неприемлим, а потому было принято стратегически важное решение – подтолкнуть Шейла к ходу, тем самым заставив его наконец переквалифицироваться из пешки в дамку.
– Почему ты не скажешь ему? — вполне логичный вопрос, но как ответить так, чтобы Люмьер понял всю глубину его переживаний.
– Что если это все изменит между нами? — Люмьер нахмурился: разве конечная цель это не сделать так, чтобы все изменилось? Николас понял все по его взгляду. — Мне нравится быть его другом, просто понимаешь...
Он запнулся, взвешивая про себя может ли поделиться таким откровением с Люмьером, но плюнул на все расчёты, он будет жалеть об этом завтра, а сейчас ему просто хочется быть услышанным.
– У меня такое чувство, что если я скажу, то больше никогда его не увижу.
– Ты же знаешь, что он никогда так с тобой не поступит, учитывая его "опыт". — он интонацией выделил последнее слово, явно намекая на хорошо знакомого им обоим представителя чистокровных. Где-то в особняке Хитклифов чихнул Гедеон.
– Я знаю, но уже ничего не будет как прежде. Я всегда буду здесь, если понадоблюсь, но... — парень резко осёкся.
– Но ты не ждёшь, что он вернётся. — взглянув на уничижительное выражение лица Шейла, Люмьер понял, что попал.
– Никто не выбирает меня, когда речь заходит о Гедеоне. Жизнь жестока.
– А ты когда-нибудь давал им шанс? Хоть кому-то ты дал возможность выбрать тебя, остаться с тобой? — по ошарашенному взгляду Люмьер уже понял ответ. — Вижу, что нет. Ты ведь всегда уступал, молча отходил в сторону и позволял отбирать у себя то, что любил. Ты такой с детства, даже за свои любимые игрушки никогда не держался. Потому что потерять в борьбе больнее, чем отпустить, верно? Если оно никогда не было твоим, то и терять не так обидно, понимаю.
Взгляд Николаса блуждал вокруг, ни за что не цепляясь, таким потерянным Уолдин давно его не видел. Он поднялся с места, положил руку на плечо парню и важно продекламировал прощальное напутствие.
– Вот что я тебе скажу, друг мой: в борьбе неравной секса с дружбой, все время побеждает секс, а если побеждает дружба – то значит не было борьбы.
И он ушел, оставив после себя гробовую тишину и сладкий привкус решимости. Николас немедля встал и спустился вниз, в комнату в которой всё еще продолжалась вечеринка. Оскар мусолил стакан с виски полчаса, прежде чем наконец полностью его опрокинул за один глоток. Он отставил стакан и поднялся, намереваясь покинуть шумную обстановку, но путь ему перегородил Шейл.
Николас схватил ничего не понимающего парня за грудки и со всей силы впечатался ему в губы своими, сцеловывая вкус алкоголя из каждой трещинки. Оскар на вкус был восхитителен, его хотелось испить сполна, не оставляя ни капли. Он мазнул языком напоследок, словно боялся пролить хоть каплю этого чудесного напитка и отстранился.
– Хочу чтобы теперь ты думал обо мне, а не о Гедеоне. Причину для этого я тебе дал. — он развернулся и на негнущихся ногах полетел к выходу, стремясь оставить, то что натворил за закрытой дверью.