Ода о счастье

You and me alone in the dark

Forever, I'll stay with you

Nothing's gonna tear us apart

Since the first time we met, I knew…

That I belong to you.

*ੈ‧₊˚༺˗ˏˋ ♡ ˎˊ˗༻*ੈ‧₊˚

Крохотные капельки дождя стекают вдоль румяного лица — опадают подобием утренней росы, оставляют после себя мокрые дорожки на коже, сходясь у подбородка, а после разбиваются у ног с тихими клацаньем. Под босыми ступнями — целая прозрачная лужица, и одежда от влаги только прилипает к телу, тяжелее оседая на плечах. 

У Ацуши, кажется, даже ресницы намокли — Рюноске подмечает прозрачные капельки на самых кончиках белых перьев, когда подходит к супругу вплотную, полотенцем принимаясь высушивать его седые волосы. Те от дождя тоже треплются в разные стороны, вставая мокрыми иголками, и пушатся, стоит махровой ткани коснуться макушки. 

Ацуши забавно жмурится, пряча лицо в ладонях, и шумно вздыхает, когда чужие бережные пальцы взъерошивают пряди. А сразу после на лице расцветает улыбка: пухлые губы расползаются широкой нитью, сквозь которую лёгкий смех от щекотки, и щёки тут же вспыхивают новым огнём. На коже между — совсем крохотные ямочки, что проступают всякий раз, стоит Ацуши лишь немного согнуть уголки в светлой улыбке. А Рюноске в них тонет, поддаваясь близости, и даже сейчас, прячась за лёгкой угрюмостью, не сдерживает трепета под бледными ладонями. 

— И чего ты смеешься? — аккурат движение вверх, и тонкие пальцы легонько щелкают нос-кнопку. Тот у Ацуши маленький совсем, и с самого кончика тоже стекает вода. — Простудишься ведь. Переоденься лучше.

— Ты похож на мокрую собачку, — довольно протягивает юноша, проглатывая обиженный писк. Плавными движениями он обхватывает шею Рюноске, и, играясь дрожащими ладонями, мягко перетекает к позвонкам. — Ничего не смеюсь. Просто тобой любуюсь. 

И Рюноске под взглядом мягких глаз растекается в ту же лужицу у ног, трескается, как подогретое стекло: тонкие губы едва заметно ползут выше, смыкаются тонкой линией, а кончики ушей расходятся приятным жжением. Только бы сохранить невозмутимость лица — ведь супруг столь хорош в проявлении нежности! 

Знает всё равно, что то заметно будет; знает, что Ацуши обязательно коснется дланью острых скул, мягко потираясь где-то сбоку. Подушечкой большого пальца обведет заплывшую под глазом родинку, а затем ей же надавит на нижнюю губу, заставляя резко выдохнуть. 

Ацуши им н-а-и-з-у-с-т-ь изучен, но даже так всё равно выбивает почву из-под ног. 

Наверное, только лишь потому, что Рюноске им тоже испытан, испробован и глубоко в сердце заперт за маленькими колышками, вбитыми куда-то в кровоток. 

Рюноске по губам читает, как супруг безмолвно растягивает нежные клички: так сладко тянется на слуху избитое, излюбленное «кра-сав-чик», так приятно пальцы Ацуши чешут за ухом, поддевают подбородок, заставляя взгляд, темнотой заплывший, отблескивать мелкими искрами счастья. 

Это — действительно настоящее счастье.

— Что такое? — Ацуши подзывает мягко, продолжая растягивать улыбку, когда замечает, как Рюноске опускает голову. — М? Посмотри на меня. 

Веки смыкаются, вздрагивают от усталости, и в груди Акутагавы вдруг резко набирается воздух. Темная радужка возвращается на любимое лицо с тенью сомнения, растекается черными кляксами, следуя от губ до янтарных глаз, и там застревает, поглощая источающий супругом свет. Ацуши любую тень прогонит, любую тяжесть проглотит — хватит лишь безмолвного взгляда, когда нежные руки бережно разглаживают напряженные плечи. 

— Извини, — хрипло просит Рюноске. Влажный лоб прикасается к супружескому, цепляется прилипшими к коже прядями, а от близости ворсинки ресниц слегка щекочут горящие щеки. — Я… Кажется, выбрал не самое лучшее время для прогулки. 

— Хорошее время, — вторит он, и взглядом медленно ползет ниже, задерживаясь на иссушенных губах. А Акутагава лишь украдкой замечает, только на секунду задерживает дыхание, словно в ожидании поцелуя. Но Ацуши улыбается шире, дразнит, обтекая своим теплом растянутую линию челюсти, и прижимается крепче в объятиях. Ещё не время. — Я дождь очень люблю…

Любит. Рюноске думается, что он знает, почему. 

В голове картинки смазанные, подобно старой кинопленке, но на них отчетливыми пятнышками виднеются обломки воспоминаний. В день, когда они познакомились, на улице лило, как из ведра: на серых улицах расплескались лужи, а в старом университетском здании стоял твердый запах сырости, застрявший на заплесневелых серых стенах. Ужасный день, впрочем, как и многие, предшествовавшие этому, но что-то в нём действительно было особенным.

Рюноске дождь никогда не любил. 

Вернее, любил лишь смотреть, как на замыленном стекле растекается бегущее журчание воды, а прозрачные капли разбиваются, падая откуда-то свысока, его совершенно не касаясь. Слякоть заползала в душу, забивала ноздри и вместе с неприятной прохладой сковывала всё внутри: хотелось спрятаться в тепле, прижать к себе исхудавшие ладони и продолжать смотреть, смотреть, смотреть… 

… Как мимо бегущие люди, у которых впереди вся жизнь, обтекают те самые грязные лужи, роняют зонты, проигрывая ветру, и прыгают в резиновых сапогах, не боясь испачкаться. Не боясь выглядеть глупо, принимая на душу настоящее счастье даже в самых неприметных мелочах. 

Ацуши тогда, казалось, тоже не боялся ничего. В его груди разгорался огонь юности, и Акутагава даже представить не мог, что взбалмошный мальчишка, тогда посетивший их курс во время учебного мероприятия, однажды перевернет его жизнь с ног на голову.

Рюноске, смотря в глаза супруга, до сих пор находит в них тот самый отчетливый блеск: что-то на самом дне радужки кружится, сияет приятным мерцанием, перетекая в нежно-фиолетовый. И глупость, и радость, и желание быть любимым. 

Это желание Ацуши транслирует безмолвно — осторожно обхватывает ладонями любимое лицо, пальцами движется выше, поглаживая мягкую кожу, и, продолжая улыбаться, смахивает мокрые тёмные пряди, прилипшие Рюноске ко лбу, открывая взор на небольшой рубец на поредевших бровях. 

— Мы давно не выбирались куда-то вместе, — шёпотом проговаривает Ацуши, опуская мягкий поцелуй где-то в области рубца, чуть привстав на носочки. — И дождь ничего не испортил. 

Рюноске спускает с губ тихую усмешку всякий раз, когда тепло супружеских губ касается шрама. Это их маленькая романтическая история — о том, как однажды Ацуши решил назло мужчине перевернуть велосипед, на котором они ехали до дома поздним вечером. Тогда они ещё даже не встречались, а о серьезных чувствах и речи идти не могло — но так отныне приятно смотреть в зеркало, отмечая на себе мелкие детали, оставленные руками друг друга. Они, подобно исписанным холстам, в глазах смотрящего — высшее искусство. 

Каждый поцелуй глубоким следом в кожу впаян; каждая крохотная царапина, оставленная по воле случая; отпечатки зубов и размытые созвездия на коже, что растекаются по гладкой поверхности во время страстной близости и беспорядочных поцелуев. Это всё — самое дорогое, что есть у них двоих. 

Рюноске опускает взгляд, поддаваясь на ласку, и приятным бархатом обводит супружеские губы почти в миллиметрах, выдыхая в них горячий воздух: 

— Помнишь день, когда я сделал тебе предложение? 

— М-м-м… Возможно, — игриво протягивает Ацуши, руками обхватывая его шею. — А что? 

— Тогда тоже дождь шёл, — поясняет Рюноске, ответно выгибая уголки губ, и лёгким поцелуем касается супружеских, отлипая от них с едва тающим на поверхности теплом. — Ты был весь промокший до нитки… И я, с растрепанной прической, стоящий на одном колене у набережной. Кольцо чуть не снесло ветром, а к самому берегу подходил прилив… И ты всё равно сказал мне «да», — тихо добавляет он, мягко обтекая пространство в супружеских объятиях.

Ацуши лёгкой рябью покрывается от внезапного поцелуя — и сколько бы раз ни ждал, сколько бы раз ни пробовал губы Рюноске на вкус, с каждым разом те всё мягче и сладостью растворяются на самом кончике языка, заливая нёбо. И как только можно! Вся кожа трепещет, покрывается мурашками на бледном полотне, заставляя ресницы бледными пёрышками взмахнуть, только бы не встречаться с залитой черным радужкой.

С-т-ы-д-н-о.

Стыдно — спустя столько лет робеть перед собственным мужем, стыдно оборачиваться назад с мыслью, что когда-то он мог всего этого лишиться из-за глупых ошибок прошлого. 

Плывущие хрусталики глаз задерживаются на собственных ладонях, осматривают обручальное кольцо на безымянном пальце, что их вместе скрепляет самым драгоценным. И дело вовсе не в изящном камне, украшающим серебряную кайму, а в том, как глупо и бесчестно было бы однажды оказаться связанным с кем-то ещё. 

«А-ку-та-га-ва» — фамилия, которая Ацуши принадлежит по праву, разливается глубоко по венам, делая его любимым. Человеком со своей семьёй. Она закрепляет любовь на самых кончиках пальцев, которые сохраняют тепло даже в стужу, и в прах стирает старое горе, в котором «На-ка-джи-ма» — глупый росчерк ошибки двух нелюбящих его людей, что давным давно вычеркнули его из жизни, словно Ацуши и не рождался вовсе. Он покоя не найдёт ни в одной вселенной, в которой мог бы хоть раз сказать Рюноске «нет», оставаясь в бесконечных поисках места под названием дом. 

А дом всегда рядом был.

Согревал в бессонные ночи юности, полные слез, когда вдоль кожи стекали блёстки и размазанная тушь. Целовал поверх чужих следов и отметин, и те казались чище всего на свете — ведь губы Рюноске для него самое дорогое, что только могло к нему прикоснуться. Раздражал так же сильно, как и будоражил кровь от трепета, стоило от смущения перед юношей начать распадаться на кусочки разбросанного пазла. Акутагава его насквозь видел, и этим лишь сильнее вбил себя в сердце — с кем бы Ацуши ни был, кого бы ни целовал до того, как душу свою вверил любимому в руки, он никогда не чувствовал себя настолько живым, как когда холодные ладони украдкой ласкают щёки.

Сейчас, сквозь столько трудностей, невозможно и поверить, что однажды Ацуши мог позволить себе мысль о том, чтобы с мужем разойтись. Перелюбить, говорят, так же страшно, как недодать достаточно — и они ощутили это на себе, бесконечно разрываясь между ошибками. Поранив и раны зализывая, обжигая и обжигаясь самостоятельно. 

Держать в своих руках своё личное счастье — дороже, чем однажды суметь прикоснуться к солнцу. 

— И сказал бы то же самое ещё десятки, тысячи раз, — довольный голос Ацуши тянется сладкой истомой, ласкает уши супруга совсем близко к уху, и Рюноске от тихого вздоха расплывается совсем. Прижимается грудью к чужой, губами собирая влагу с кожи — остатки испарины на шее. — Для тебя — всегда «да». 

А в день, когда они поругались, — Ацуши помнит, — за окном светило солнце. И ни одного облачка на небе, обычно затянутого серыми перьями; ни одной маленькой капельки дождя. Хочется от обиды губы поджать в виноватой улыбке — ведь если бы, может… полило в тот день хоть на секундочку, хоть на мгновение, они бы тогда остались рядом. Спрятались бы от беспощадного холода в друг друге спустя столько долгих месяцев боли и разочарования. Раскрыли бы страхи, пусть и хлопали двери, разбивалась посуда, и сами они сочились бесполезными продрогшими кляксами в мелкие трещинки своей промерзшей квартиры.

Быть может, и обручальное кольцо, что сейчас красиво украшает худые длани, не разбилось бы тогда от переполняющей злости о стены в грубой мысли, что между ними навсегда всё окончено. И Ацуши бы потом, сглатывая тихие всхлипы, не ползал бы по полу на сбитых, содранных коленях, пытаясь драгоценность отыскать, пока перед прошитой золотом радужкой всё вокруг расплывается от слез.

Ведь страшно было взаправду Рюноске потерять. Страшно даже сейчас — когда его тонкие губы мягко касаются родинки на шее, шепчут что-то нежное на обжигающем кожу выдохе, а руки осторожно обхватывают поясницу, прижимая к себе. 

Страшно до счастья дотронуться и быть к нему так близко, чтобы однажды вдруг лишиться без возможности когда-либо ощутить то же самое. А после гнаться за тем, как Рюноске заставляет его чувствовать, всю оставшуюся жизнь. Искать Рюноске среди миллиардов людей, в отголосках фраз, в отражениях битых зеркал. Высматривать его глаза в кофейной гуще и в стекающих по бумаге кляксах туши, лишь бы найти в бесконечно-черном хоть что-то родное, напоминающее мужа. 

И не найти ни-че-го. 

А капли влаги продолжают стекать вдоль мягкой кожи, обрамляя щёки, скапливаться у подбородка и опадать в лужицу на ванной плитке, которая после высохнет, не оставив после себя и следа. Рюноске полотенцем проходится по светлой макушке вновь, притягивая задумчивое лицо супруга к себе, обхватив его ладонями, и оставляет еще один мягкий поцелуй поверх едва разъединенных губ. 

— Пойдём в спальню? — спрашивает тихо-тихо, и Ацуши, теплом укутанный с головы до пят, вьётся ближе, притираясь щекой к супружеской груди. Там размеренно стучит его сердце — ударяется о рёбра в успокаивающем ритме, лаская уши чем-то запредельно сладким. 

— М-хм, — слабо мычит, глухо тянет, голосом скользя куда-то вверх, и выдыхает слабо-слабо в изгиб шеи, повисая на Рюноске. Ладони, всё такие же нежные, обнимают, пока дрожащие от усталости ноги ждут — быть может, супруг поднимет, на руках пригреет, относя в постель. От мысли даже тусклый румянец на коже проявляется вновь, словно то впервые — позволять мужчине заботиться о себе или самому поднимать его на руки. 

И ждать долго не приходится, ведь Рюноске будто мысли считывает, Ацуши отрывая от земли. Он тихо посмеивается, болтая ногами, и поудобнее устраивается в ладонях мужа, едва ли прикасаясь двери кончиками пальцев, чтобы вялым движением распахнуть. А уже в самой спальне опадает на мягкие простыни, утопая в изобилии подушек, и проводит по шёлку ладонями, сминая под собой ткань. 

Рюноске привычно нависает сверху, осыпая кожу поцелуями, и мурашки на ней вызывают смех — вместе с тем, как холодные тонкие пальцы заползают под влажную футболку, её стягивая с промерзшего тела, и этим срывают с губ прерывистый вдох, тонущий где-то в груди. Ацуши подтягивает супруга ближе к себе, втягивая его в глубокий поцелуй, и чувствует, как на сердце расцветает что-то маленькое, но невероятно греющее. 

Н А С Т О Я Щ Е Е 

С Ч А С Т Ь Е .

А губы Рюноске влажные, тонкие, мягкие — размазывают проступающую через время испарину на теле, разбавляют беспорядочные поцелуи совсем нежными, почти невесомыми. И следы от зубов на молочной коже врастают почти влитой картинкой, несмываемыми отпечатками: их супруг обводит кончиком языка, мокрой дорожкой стягивая слюну от шеи, на которой расцветают яркие пятна, до ложбинки меж ключиц. 

Ацуши счастлив, действительно счастлив, что с Рюноске подле может не держать сладких вздохов, спускаться до стонов, когда его руки грубее хватают за талию, гладят впалый живот, надавливают на поясницу, заставляя изящно прогнуться, ютясь ближе в поисках внимания. В поисках того безраздельного тепла, которое лишь Рюноске способен подарить, прижимаясь вплотную разгоряченной плотью; обнимая и целуя, шёпотом растягивая нежные прозвища на самое ухо, от которых всё тело Ацуши безумной дрожью расходится. 

Он чувствует себя любимым, когда холодные ладони супруга поглаживают изгибы его тела, осыпая взглядом, похожим на тысячи блестящих от изумления осколков. В глазах Рюноске обычно — беспросветная тьма, тягучая бездна, в которой заблудиться страшно, и Ацуши всякий раз задерживает дыхание, когда замечает в них эту неописуемую нежность. Величайшую любовь и восхищение — каждой родинкой, каждой царапиной на его теле, каждым следом, оставленным им прежде, и новыми, что расстилаются яркой картинкой, почти созвездием из маленьких, еще неизведанных звёзд. На хрустальной радужке глаз от слёз удовольствия плывет картинка: расходится мыльным мороком, дымкой и пеленой, застилающей красивое лицо. 

Ацуши капельки солоноватой влаги смаргивает с белых ресниц, выдыхая рвано, поддаваясь навстречу, а движения Рюноске нежные-нежные — тянутся медленно, выдерживая нужный темп, и заставляют его откинуть голову в блаженстве, сильнее прижимаясь бедрами. 

— Хорошо? — плывущий меж стонами бархат опаляет ухо, а Ацуши в беспамятстве кивает, лихорадочно двигая головой и прикусывая губы. 

— Х-хорошо…

Горячо, влажно и невероятно хорошо. 

— Я тебя люблю, — Рюноске тянется в новый поцелуй, и Ацуши ловит его своими губами, смазывая остатки слюны, шёпотом среди рваных вдохов пытаясь найти обрывки самых важных слов, что ещё теплятся в голове.

«Люблю, люблю, люблю, бесконечно сильно люблю».

Тонкие пальцы сплетаются между собой в крепкий замочек, и так и остаются сцепленными. 

…В день, когда они друг друга любили, 

за окном продолжал лить дождь.