Очи Баэна

– Помимо всего прочего ты посмел тратить бесценную бумагу на своё преступление!

Побагровев как свёкла, обвинитель потрясал в воздухе тонкой и шуршащей, почти прозрачной на свету картиной. Он старался держать её так, чтоб никто из столпившихся жителей деревни не увидел, что там. Но я знала. Долговязый Гу сам мне тайком показал. Рисунок был такой красивый. Вроде и не на человека смотришь, а с бумаги глядит на тебя человек. Но теперь это чудо превратилось в изломанный хрупкий комочек.

Долговязый Гу тоже весь сжался в этот момент. И хотя его за такое преступление должна неизбежно настигнуть смерть, до этого момента он стоял во весь свой немалый рост. Спокойно и уверенно. Очевидно, он жалел свою картину больше, чем себя. Мне тоже было её жаль. Очень. Но его жаль куда сильнее. Казалось, он никогда до конца не понимал, где он и что происходит. Глядел будто не на предметы, а сквозь них.

Сама я с ним познакомилась ещё девчонкой. Я тогда стирала, а он обычную речную гальку вертел в своих длинных худых узловатых пальцах. Я уже и рубахи успела все выполоскать, и штаны, и юбки. А он всё стоял, вглядывался. Я подошла и спросила: "Что там?" А он ответил: "Поверни её так, будто на воду хочешь пустить, и на солнце гляди, в глубине мелькнёт отсвет, словно яркие искры костра догорают". У меня ничего не вышло. Я подумала, что он меня просто дурачит, рассердилась и в самом деле швырнула гальку в воду. Решила, никогда больше не подходить к нему, раз он как другие мальчишки задаётся и дразнится. Но вместо упрямой обиды, которая всегда была у братьев на лицах, когда я расстраивала их шутки, на худом и бледном скуластом лице отразилось что-то вроде разочарованного недоумения. Он даже вытянул свою длинную костлявую руку вслед улетевшему камню и приоткрыл широкий и тонкий, почти безгубый рот. Мне показалось вдруг, что он бросится мутузить меня, как любой другой мальчишка. Но он только грустно протянул: "Что ж, этот камень тут не один такой. Найду похожий". Я не на шутку испугалась и побежала к матери. Весь вечер хотела рассказать ей, что случилось. Но нужные слова не шли. До самого утра мне казалось, что лучше бы он меня отлупил.

Думала, что на следующий день он со мной даже не заговорит. А он как ни в чём ни бывало приветливо кивнул своей несуразной большой головой, обрамлённой тусклыми и жидкими, длинными спутанными волосами. Я очень хотела как-то загладить свою вину. Постаралась помыть всё как можно скорее и села рядом на четвереньки, чтобы найти такую же гальку или похожую. Но совершенно не представляла, что мы ищем. Я же так и не увидела в простом сером камне отсвет костра. Помощи от меня было как от погнутого плуга на пашне. Зато с тех самых пор Долговязый Гу стал мне кем-то вроде покровителя.

Но на самом деле кто кому покровительствовал – вопрос спорный. Хотя мне и было всего восемь севооборотов, а ему двенадцать, практичности и смекалки в нём было на пять. Сделать что-то простое, нужное и понятное вроде поле засеять или овцу подстричь у него не выходило совершенно. Вечно он отвлекался и стоял. Смотрел куда-то вдаль своими большими и блестящими как звёздное небо глазами. Не видел и не слышал ничего. Мог простоять так от обеденного пекла до заката. И в ливень, и в жару. Если бы не уводили его сердобольные крестьяне, так и стоял бы, поди, пока не помер. От удара или лихорадки.

До четырнадцати своих севооборотов, считай, обузой был. Из всех работ ему под силу было только тяжести таскать. Всякий ведь должен трудиться и приносить пользу. Под мешком угля или камней особо не помечтаешь. А потом забрёл в наши края странствующий монах. Увидал он этого бедолагу на поле как-то раз, да и спросил, что это с парнем делается. Объяснили ему, что вроде здесь он, да не здесь. И что делать – никто не знает. Захотел монах попробовать Долговязому Гу древнее искусство чтения передать. Там тоже надо в деревянные таблички смотреть с отстранённым видом. Почти один в один, что наш Гу. Старики только руками махали да головами качали. Но толку от Долговязого всё равно в работе не было, рот только лишний на всю деревню. Решили, почему бы и не попробовать. То хоть писарем мог бы сделаться. Стала бы деревня за него жалованье получать как за служащего прямиком государеву делу. И получилось вдруг. Освоил Гу все премудрости меньше, чем за два месяца, хотя никто и не ожидал.

За то время, что читал и писал, стал таким же тусклым как его свитки. Ни капли густого крестьянского загара не осталось. Только глаза и горят одни на всём лице. И глядеть стал ещё дальше куда-то. В деревне его все считали бесполезным, но безобидным. Поэтому матушка была не против нашего общения. А ещё ей жаль было Долговязого Гу, который с малолетства остался сиротой. Из всей родни была у него только бабушка. Такая древняя, что застала ещё те времена, когда можно было рассказывать друг другу предания и легенды. Наверное, поэтому он так странно всегда разговаривал – не тем простым языком, которым все между собой в деревне общались. А уж как грамотным стал, так вообще порой не разберёшь, о чём толкует.

Когда внезапно обвинили его спустя три севооборота в рисовании все удивились, конечно, но не сильно. Если кто и мог до такого додуматься, то только Долговязый Гу.

– Откуда ты узнал про Баэна?

– Моя бабушка рассказывала мне в детстве. Она умерла много севооборотов назад.

– Уверен, это всё равно было не так давно, сколько действует запрет, – обвинитель сердито сдвинул брови, мысли тяжело ворочались на его мясистом лице. – Кто-то ещё знал про Баэна?

Внутри всё сорвалось вниз, словно я соскользнула случайно по мшистым мокрым камням в холодную реку в месте для стирки. Гу рассказал мне про Баэна, когда показывал картину.

– Нет, – никогда прежде Гу не смотрел так прямо и решительно.

– Ты уверен?

– Бабушка рассказывала мне легенды древних, когда я не мог заснуть. Мы были тогда одни в нашей землянке. А позже я сам никому не рассказывал.

Толстяк пошевелил блестящими словно от жира губами, как будто пережёвывал что-то. Вдруг мужчина в такой же форме, как у Долговязого Гу, наклонился к этому пухлому и важному вельможе и что-то неслышно шепнул ему на ухо. Тот снова побагровел и обвёл толпу глазами. Я пугалась так только один раз в жизни, когда бежала через поле в грозу, и вокруг было темно как ночью. Но к моему облегчению, оказалось, что это был не донос, и обвинитель не меня выискивал заплывшими глазами.

– И правда! А ну-ка расходитесь, ротозеи! Если вам не терпится узнать, приговор будет обвинительным. Ступайте уже работать, время идёт!

Крестьяне медленно покидали площадь, понурив головы и боясь поднять глаза, будто обвинитель этими словами отхлестал их всех разом. Мне тоже было страшно, но я не могла не обернуться. Долговязый Гу так и не посмотрел на меня на прощание. Его взгляд снова был устремлён куда-то… Возможно, туда, куда направится его дух после казни.

Дорога вдруг стала размытой и нечёткой. Ну и пусть! Я знаю на ней каждый камень и каждую ямку. Хоть бы не встретить никого из моих братьев теперь, которые будут дразниться тем, что я девчонка и реву как девчонка. А вот дудки! Если бы на них тоже поглядел с картины Баэн своими огромными бездонными и добрыми очами, они бы тоже не смогли уйти с площади без слёз. Но её больше нет. А скоро не станет и самого Долговязого Гу, который их нарисовал…

Как и самого Баэна. Который в далёкие-далёкие времена рассказывал людям легенды, пел с ними возле костра и любовался ночным небом. А когда пришло время ему уходить, он подарил людям свои бездонные очи, которые рассыпались на тысячи осколков и стали звёздами. С тех пор смотрит Баэн на людей с небес, и самым чистым и великодушным из них помогает осуществлять их желания. Тогда падают вниз его звёзды и мир людей становится красивее.

Только одно не давало мне покоя. Как Долговязый Гу смог так похоже нарисовать у Баэна свои глаза, если как и все жители деревни никогда не видел себя со стороны…

– Зоркая Со?

Когда младший брат случайно столкнул меня в погреб, и я ударилась копчиком, это обездвижило меня куда меньше, чем этот оклик. Я никогда раньше не слышала этот голос, и вряд ли разговор закончится чем-то хорошим. Незнакомец обошёл меня, и я увидела форму как у Долговязого Гу. Кажется, это его начальник. Это он подсказал толстяку разогнать толпу с площади перед казнью. А теперь как ни в чём не бывало продолжал.

– Я узнал тебя в толпе по глазам. Такие же… Впрочем, я за другим здесь. Вот, возьми. Когда его поймали, он просил передать. Это его последняя воля. Никому лучше не говори, что меня видела.

Он сунул мне в руку что-то холодное и гладкое. На мгновение из-под капюшона блеснули глаза. Почти такие же как у Гу – большие и глубокие, с густыми длинными ресницами. Только больше твёрдости и решимости во взгляде. Впрочем, он так быстро скрылся, что я не запомнила наверняка. Быстро положила последний подарок Долговязого в карман и что есть сил побежала к полю. При мысли о том, что кто-то застанет меня сейчас с человеком с площади или подарком самого Гу становилось страшно.

Я так испугалась, что забыла о последней воле Долговязого на несколько дней. Только когда отправилась стирать бельё к реке, поняла, что в кармане что-то недовольно стучит по рёбрам. Серая плоская галька. Может, я потеряла подарок, а этот камешек попал в карман случайно во время прошлой стирки? Разве что…

В последних лучах заходящего солнца тонкая еле заметная полоска на камне ослепительно сверкнула золотисто-алым отблеском костра. Словно резвые искры рассыпались и догорели. Значит, он всё же нашёл его. Солнце скрылось за горизонтом. Скоро на землю воззрятся бесчисленные звёзды. И где-то среди них, возможно, промелькнёт бездонный взгляд Долговязого Гу тоже. Мне бы очень хотелось в это верить. Во всяком случае, когда будет падать следующая звезда, я попробую загадать это своё желание. Быть может тогда, несмотря на все запреты, люди снова начнут рассказывать друг другу легенды, петь песни возле костра, рисовать и глядеть в ночное небо. В милосердные очи Баэна.