Очерк II

Я  вспоминаю…

Мне было 3-4 года, была поздняя осень или ранняя зима. Помню, потому что в окно зала смотрела темнота – точнее, от совершенно тёмного окна отражался ярко освещённый зал, светящийся будто изнутри. Так казалось из-за желтоватых от времени обоев и отражающих свет лакированных поверхностей югославской стенки и двухметрового шифоньера. На полу ковёр, жёлто-оранжевый. Он точно был когда-то мягким, но время подзасалило его и скатало местами ворс. На стене тоже был ковёр – вот он совсем мягкий, узорчатый, красивый. Ещё в зале была люстра. Красивая, стеклянная, имитирующая хрустальную. Она была круглой, похожей на цирковой шатёр и с неё свисали на нитях нанизанные стекляшки красивой формы. И она светила ярко. И в её свете я много думала.

А думалось мне вот о чём: как живут свои жизни другие люди? Как они видят этот мир? Не может же всё мирозданье существовать только через мои глаза, как фильм, который все смотрят от первого (моего) лица. У каждого в голове повествование идёт от своего собственного, верно?

Я смотрела сквозь полупрозрачную штору в темноту за окном. Её сложно было поймать так, чтоб глаз не концентрировался на отражении зала в стекле, и представляла: чужое окно, в одной из такой же девятиэтажек, в которой живу я сама. В окне жёлтый свет, мальчик сидит на подоконнике смотрит в темноту. Он думает о том же, о чём и я. Но он отдельный человек: у него есть своя мама (её я тоже представила, она высокая  блондинка, на мою маму совершенно точно не похожа). Но раз он отдельный человек, его мысли мне неподвластны, есть ли шанс того, что мы всё же думаем об одном и том же? Есть ли шанс, что он, думая о том же, представит уже меня? И если да – есть ли между нами какая-то связь в таком случае или это всё та же случайность, крохотный шанс, как в Острове Сокровищ?

Я представляла этого мечтающего мальчика со стороны. Потом пыталась забраться ему в голову – стать им ненадолго, чтобы понять, о чём и как он думает и так на свои вопросы ответить.

Помню ещё случай. Из тех же лет.

Я сидела в маршрутке – оранжевой “газельке”, проезд тогда был, кажется, по 4 или 6 гривен со взрослого, но я ещё ездила бесплатно. А стоимость помню, потому что в салоне вместе с табличками “ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД”, знаками запрещающими пачкающую еду, телефонные звонки и громкие разговоры в салоне; смешными, но поучительными автобусными остротами, по типу “Громко крикнешь – раньше выйдешь”; висела табличка с красными знаками с ценой проезда. Это уже было лето, светило солнце, и было жарко. Мы с мамой должны были ехать с конечной, до отправления маршрутки время ещё было, поэтому мама отошла покурить. Я сидела у окна и смотрела на дорогу, пяти- и девятиэтажные дома с красными балконами, магазинчик “Лаванда” прямо напротив остановки. Шумные тополи громко шептались – я видела, как их листва колышется, а из открытой в маршрутку двери слышала этот оглушительный шелест, будто волны моря, но даже лучше.

В голове опять было множество мыслей. Теперь я уже воображала, что было бы, родись на свет я, но, например, другого пола. Я понятия тогда не имела о генетике, но мне интуитивно казалось, что родись я даже девочкой, но с какими-то условными внешними отличиями: веснушчатой или с другими глазами – я всё равно была б уже совсем другим человеком, это, кажется, вообще была б даже не я.

Но рассуждать интереснее было на примере ребёнка мужского пола родившегося вместо меня – сразу больше вопросов появлялось, про разницу восприятия мира из-за воспитания и т.д.

Во-первых, очевидно, что если б это был мальчик, это теперь уже совсем-совсем точно-точно была б не я. Даже не моя мужская версия, это было бы совсем другое. Во-вторых, также понятно, что у него был бы свой угол обзора. Т.е. жизнь он видел бы из своей головы, из своих глаз. 

А далее вопрос: если бы было так, могла бы я видеть мир от его лица? Могла бы я увидеть мир его глазами? Не как я нынешняя, а как часть его мироощущения, как он сам. 

Если я – что-то вроде нечеловеческой сущности, сторонний наблюдатель, который лишь взял себе попользоваться чужие глаза и чужое восприятие мира, полностью принимая его за своё и живя в нём как часть всего остального человека. И тогда для меня ровным счётом не было бы разницы, смотри я на мир от лица нынешнего или любого другого человека, который мог родиться вместо меня в той же семье, а мог в другой семье, а мог в другом времени.

Или, родись на моём месте другой человек, не было бы “моих глаз”, которыми я могла бы пользоваться, чтобы смотреть на мир. Но что я видела бы тогда? 

Ведь я не знала и не знаю опыта жизни без “моих глаз”, без “самоощущения”, я уже родилась с ними. Значит, они в любом случае должны быть. Значит, даже родись на моём месте другой человек, я (хоть это уже была бы не вполне я, т.к. я не считала бы себя собой нынешней, я считала бы себя другой или другим собой), я всё равно видела бы “свет жизни”. 

Как если бы мир был телевизором, мне, в таком случае, его всё равно бы “включили”, я увидела бы, что значит “быть”, независимо от того, буду ли я сама собой или буду я смотреть на мир от лица любой другой девочки, мальчика, своих родителей и т.д.

И ещё один случай к этому всему всплыл в памяти.

Мне уже было почти 5, я мечтала о том, чтобы поскорее пойти в школу. Мама повела меня в гости к весьма необычному человеку – преподавателю по философии, К*. Он жил не так далеко от нас, дошли пешком. Перед тем как мы зашли, мама сказала мне: “Ты его испугаешься, наверное… Он похож на дядюшку Ау”. Это заинтриговало ещё сильнее – дядюшка Ау мне нравился, и из всех советских мульт героев он меня пугал меньше всего.

 У К* в квартире было не очень ярко, свет от ламп был какой-то тусклый, будто лампы накрыли тёмным фатином. Сам он был довольно худым, как я помню, у него были довольно длинные тёмные жёсткие волосы и длиннющая тёмная кудрявая борода. Но черты его лица в памяти смазались сильно – это была наша единственная встреча. 

Квартира, в целом была типичной холостяцкой однушкой: много хлама, замусоленное покрывало на кровати, кажется, даже односпальной. Не грязной, пыли и перекати-полей по полу не было, по крайней мере, не столько, чтоб бросилось в глаза мне. Просто ощущение тесноты, но уюта, такой, приятной камерности, замкнутости, окутанности его, К*-ого, атмосферой. 

Я копалась в этом хламе с огромным интересом и вытащила шахматы. Шахматы я любила: играть не умела, но очень нравилось. А эти были ещё и необычные: тёмные были сделаны из синего стекла, а белые из белого стекла. На них красиво играл свет. А синие фигуры меня совсем впечатлили своей насыщенностью и глубиной цвета. 

Мы сели с ним перед доской. Он объяснял мне как ходить. Я слушала вполуха и пыталась делать какие-то первые ходы. 

Деталей разговора нашего я не помню, лишь два ярких момента, которые почему-то отпечатались в голове на долгие годы, но мне было однозначно интересно. В один момент он спросил у меня:

– А ты знаешь, что такое “сознание”?

Я пожала плечами и неуверенно помотала головой. Он стал объяснять, что сознание это понимание своей отделённости от других объектов. Мне, ребёнку, для наглядности сказал, что  это понимание, что я – это я, а не, скажем, стол. Или другой человек. Тогда я поняла, о чём были мои мысли до этого. О моём (и о чужом сознании). И до чего обидно, что остаток разговора на эту тему я не помню.

А помню как мы вернулись к шахматам. Он объяснял мне как ходит королева. И что это самая сильная фигура.

– Насколько сильная? – спросила я.

– А ты попробуй… на зуб… – спокойно ответил К*.

Мне такие формулировки никогда нельзя было давать, т.к. я периодически воспринимала их буквально. Но он препятствовать моим экспериментам не стал. Стеклянная королева ударила мне по молочным зубам. Неприятно. Но ни зуб, ни королева не пострадали – К* только невозмутимо констатировал, что я чуть не разбила её. Десна чуть-чуть болела. Тем не менее, в его словах злости не было, скорее неподдельное удивление и даже некое любопытство.

В общем, та встреча была странной, начиная тем, что он общался только со мной, а мама просто была где-то рядом и наблюдала, иногда только напоминая мне о правилах приличного поведения со взрослыми, а К* не давал ей этого и продолжал вести беседу как на равных. Странно и то, что своих вопросов, которые у меня всплывали, я ему не задала. Либо же задала, а его ответы на них не запомнила, что тоже не исключено. 

Спустя годы я всё так же порой думаю о том, просто ли я наблюдатель, смотрящий через линзы чужих глаз, смотрящий через них так давно, что я уже привыкла к ним, привязалась и срослась с ними. И если это так, то что тогда “Я” такое, кто этот наблюдатель, что смотрит через мои глаза.

Что, в таком случае, делает меня мной и характеризует меня как меня?