Очерк I

Я вспоминаю…

В глаза светит яркое солнце. Режет глаза, хочется зажмуриться и состроить ему гримасу. В голове звучит фраза мамы о том, что ясному солнышку надо улыбаться. Но как тут улыбнёшься, когда от самого взгляда на небо плавится роговица, а воздух вокруг солнечного диска будто дрожит, как от пламени костра. 

Впереди полуразбитая-полуасфальтированная дорога – это не метафора; протоптанная среди низкой колющей лодыжки травы тропинка действительно переменялась битым, положенным ещё при Союзе, асфальтом. Вокруг из иссохшего и потрескавшегося от тридцатиградусной жары грунта поднимались клевер и одуванчик – отсутствие влаги их особо и не смущало, цвели во всю. Дорога вела по небольшому мосту, хотя на мост было похоже слабо, скорее "верхняя дорога". Внизу, если спуститься с крутого склона в долину стояли частные домишки, скрываемые густой листвой высоких деревьев, почти достающих кронами до "верхней дороги" – сложно даже представить, кто мог там жить, но почему-то уже тогда жизнь в маленьком одноэтажном домике казалась невероятно привлекательной, чарующей и приятной. Такие домики будто сошли с детских рисунков: квадратные, с треугольной крышей, из крыши торчит тонкая труба с треугольным дымником, в стене окошко и дверь – а больше ничего и не надо, это целый дом, самый настоящий и по всем пунктам он совершенен. 

Эта вереница домиков тянулась вдаль на запад, будто даже до горизонта, туда, где возвышался террикон. Обычно терриконы землистого цвета, но сегодня он будто отражал ясное, подсвечивающееся небо и будто слегка голубел. А если посмотреть с моста в другую сторону – в сторону вставшего солнца, быстро ползущего к зениту – там будет ставок. Кажется, он снова обмелел с прошлого года. Но там всё равно кто-то рыбачил. Лениво, сонно, да и поплавок, кажется, не двигался. Вода шла рябью от лёгкого сухого ветра, тянущего мелкую пыль и короткую прохладу. И по ряби сотней солнечных зайчиков, снопом искр отражалось солнце. И глаза снова щурились сами по себе. 

Впереди больничный городок, но его ещё не видно за обилием листвы. Людей вокруг почти нет, только один ребёнок с мамой прошёл мимо. В руках у него была вафельная трубочка. Мягкая, с домашним заварным кремом ещё советского образца. 

Стоит зайти за тяжелую железную дверь, – папа держит мне её, сама я точно не открою – нос улавливает запах выпечки с небольшого столика-прилавка. В фойе темно, настолько, что после солнечной улицы глазам нужно несколько минут чтобы привыкнуть, а пока всё вокруг идёт зелёно-фиолетовыми пятнами. Но запах с прилавка как родной. И чего там только нет – трубочки с кремом, пирожки с повидлом, с яблоком, с вишней. И я знаю, что после осмотра у врача мне купят трубочку, а крем внутри неё будет вкуснее, чем в любом десерте, который я попробую в течение ближайших четырнадцати лет в будущем.

Я мало что помню из того дня – точнее множества дней. Таких дней с походами в больничный городок было много, всё же я была довольно болезненным ребёнком, а мои родители довольно бдительными. И содержание каждого из них я не могу упомнить, мне было-то от трёх до пяти лет. 

Но я точно помню это яркое плавящее солнце: не жёлтое, не оранжевое, а чисто-белое, как чайное блюдце; шепчущую листву в долине, где стояли частные домики, помню блестящий ставок и запах больницы – выпечка вперемешку с запахом стерильности. 

И то солнце мне казалось таким живым, будто оно всерьёз может обидеться, что от его света мне хочется жмуриться от боли, а не улыбаться.