КАК Я СТАЛ МОРЯКОМ.

Воспоминания Е. БЫВАЛОГО (ЗЮЙД-ВЕСТ)

С самого раннего детства, сколько себя помню, я был тесно связан с морем. Было нас четверо: отец, мать, баркас и я. Рыбачил я с ними лет до пятнадцати потом поступил малым на „дубок" (небольшие суда такие были, даже сейчас они существуют на Черном море). Тяжело давались в то время морские навыки. Дядька Герасим (не помню его фамилии), так все звали шкипера дубка, был очень суровый человек и любил драться,—попадало и мне,—вот почему ушел я к итальянцу Винтурелло на шхуну „Петр и Павел" (в Керчи итальянцев, переселившихся из Неаполя, и посей час много) кухарем, на восемь рублей жалованья и его харчи. Кормил он нас плохо и деньги платил неаккуратно. Прослужил я у него навигацию и был страшно рад попав на бриг „Лорд Байрон", к одному из самых культурных шкиперов того времени—Кудрицкому.  Возили мы соль в Батум и из Батума керосин. Многому я тогда научился, несмотря на протесты свирепого боцмана, от этого прекрасного человека капитана Кудрицкого: у него я впервые узнал, что такое компас, лакировка, такелажные работы; он, несмотря на мой юный возраст, настоял на том, чтобы я стоял на руле, что не так-то легко дается на таком большом судне (ходить парусом я умел еще с детства). Он же устроил меня на пароход „Прогресс" к капитану Скаричу, и я отправился впервые на нем в Марсель, а потом за серой в Катанию. Плавал я на „Прогрессе" в качестве „полуматроса". Старик капитан учил меня румбам компаса, в море учил шить тенты и требовал, чтобы я знал правила расхождения судов. По приходе в Мариуполь, меня неизвестно за что вместе с другими списали на берег.

Побывав в иностранных портах—не хотелось плавать в Азовском и Черном море. Меня уже не удовлетворяли наши дубки  каботажные суда, тянуло заграницу. Там я видел громадные парусные барки, бриги, клипера, хотелось повидать другие страны, и вот, после продолжительной голодовки в Одессе (называлось это почему-то „сидеть на декофте"), удается мне поступить на пароход под управлением капитана К. Чинария, совершающего рейсы с заходом по портам от Одессы до Александрии. Плавание на „Цесаревиче" мне надоело, я считал, что скатывать палубу, мыть белую краску, чистить медь, исполнять вахту на баке (на руль не пускали, для этого я был слишком молодым и были специальные рулевые) — не морское дело. Вот почему, спустя пять месяцев, я взял расчет. Попав на берег во время безработицы, с трудом удавалось подработать в гавани на погрузке и выгрузке пароходов.

 Благодаря случайному знакомству поступаю на пароход Добровольного флота—„Москва" — к капитану Пуарэ матросом второго класса. Сделав рейс на Дальний Восток, меня по приходе в Одессу выбрасывают на берег (невзлюбил меня старший помощник капитана за то, что я отказался быть у него на побегушках). Долго путался на берегу без дела. Ловил каких-то жуков на Ланжероне какому-то чудаку, за что получал по две копейки за штуку, служил гребцом на шлюпке общества „Спасания на водах", рыбачил с очаковцами, и только после долгих стараний, наголодавшись, удалось поступить на наливной пароход „РОПиТ"—„Луч". Ходили мы в Батум за нефтью, а оттуда в Америку. Поработавши, поступил зимой в мореходные классы, но кончить их не удалось, т. к. у отца, попавшего в шторм поздней осенью, погиб баркас, сам он сильно простудился, долго хворал и уж работать не мог. Мать настояла, чтобы он поступил на почту. Прослужил он там, кажется, тринадцать лет и достукался до первого чина, после чего поступил в таможню, а оттуда перешел в карантин.

 За время моего плавания в Константинополе приходилось сталкиваться с товарищами, работавшими в редакции „Моряк". Они доставляли нам на суда нелегальную литературу,—читал и я, но в то время я в этих делах плохо разбирался. Подоспело время военной службы. Попал во флот На Черноморском флоте в то время служба была каторжная. За малейшую провинность—под  арест. „Голуби" (прокламации) приносились на суда с большой опаской. Служил я на транспорте „Казбек" и из-за каприза старшего офицера Громачевского загремел на берег в „вестовые" 1 к капитану второго ранга Погорельскому. Жена его была известна тем, что била вестовых грязной туфлей по щекам. Дольше месяца никто не выдерживал. Многие из-за нее пошли под суд, кто в дисциплинарный батальон, кто в штрафную роту. Не выдержал и я и угодил в штрафную роту. Отбыв наказание, благодаря командиру миноносца 267 Клодту,—попал к нему, а спустя некоторое время меня перевели на „Прут". В это время разыгрывается Потемкинское восстание. До конца службы остается около полутора месяцев. Я с нетерпением ждал, когда можно будет выйти по чистой. Командир Бароковский—зверь, старший офицер Бонов—жестокий человек—команда их ненавидела.

Закончив службу, пробираюсь в Одессу и оттуда в Очаков. Там поступаю в Очаковскую Таможенную Заставу. По долгу службы приходилось выезжать на рейд для досмотра и отпуска иностранных пароходов. В угольных ямах часто обнаруживали людей, спасающихся от воинской повинности и старающихся, таким образом, удрать за границу. Пользуюсь случаем и, благодаря одному из досмотрщиков заставы, когда отпускали английский пароход „Сарра Радклиф", залегаю в угольную яму. До Константинополя я работал в угольных ямах, за это меня подкармливали кочегары и угольщики. В Константинополе удрал на берег. Там поступаю на пароход „Блэк-Принц“, идущий в Лондон. Долго голодал, изредка удавалось работать в Виктории и Альберт-доках на рефрижераторных австралийских пароходах, выгружающих мороженое мясо, где температура 4—5° ниже нуля.  Наконец, я подписал контракт на два года на парусную шестимачтовую шхуну „Свит-Хоом", идущую в Сидней.

Я не допускал и мысли, что иду в кабалу, потом только узнал, что на такие плавучие гробы поступают либо беглецы, не выдержавшие каторжного режима на каком-нибудь проклятом богом и людьми судне и вынужденные скрываться от портовых властей, либо люди, пропившиеся в доску. Попав в Тихий океан и прослужив почти задаром полгода, я, спустя 3 месяца, сбежал от изувера шкипера и поступил рулевым на китобойную американскую шхуну „Притти герль", где тоже практиковалось и килевание и мордобой. Сколько я ни плавал, но такого сброда я не видал во всю мою жизнь. На Фона-Фути, благодаря старому шкиперу пьянице, я научился, хоть и не совсем точно, крюс-пелингам, прокладке курса и определению местонахождения судна. Накупил мореходных книжек и стал учиться. Когда же я поступил на небольшую шхуну „Бьюти", совершавшую рейсы между Самоа, Пча-Моту, Тонга, Фиджи и Гавай, где мне не раз приходилось заменять штурмана, я стал серьезно готовиться на диплом штурмана дальнего плавания.

Плавал я с греками, итальянцами, норвежцами, плавал на английских, американских судах, исколесил я восьмерками и зигзагами океан. Все же, ребята, несмотря ни на что, морское дело я считаю одним из лучших, но перед тем как решиться идти в море, надо себя хорошенько проверить, ибо, как говорил один мой знакомый соплаватель,—„море есть море, а не поросячья лужа".

 Недостаток места не дает мне возможности написать, как меня, старого парусника, партия в 1921 году бросила на Дальний Восток к в ДВР в Амурскую флотилию вооружить разрушенную интервентами-японцами и белыми канонерскую лодку „Вьюга". Сначала было не по себе командовать атакой громадной с 4 и 6-дюймовыми пушками. На незнакомой реке—и ничего, справился. Раз нужно.

Правда, сел на мель... Но в таких условиях, когда фарватер с момента революции не был обставлен и приходилось ходить вместо створных знаков, — „по елкам"—это со всяким могло случиться.

В начало.

Подготовил Марченко И.В.