Даниил Лукич Мордовцев. Казачье прошлое нашего края в исторической повести “Сагайдачный”

У каждого писателя своя судьба при жизни и в потомстве. Современник писал: "Литературного наследства Д. Л. Мордовцева хватило бы на известность и славу целой дюжины писателей". Действительно, объем этого литературного наследства поражает: десятки исторических трудов, шестьдесят томов художественной прозы и очерков, бесчисленное множество статей, заметок и заметочек, рассыпанных по журнальным и газетным листам. Однако, что говорить о дюжине писателей, настоящая слава не пришла к единственному автору, создавшему все это своим неутомимым пером. Переиздававшиеся когда-то ежегодно книги Мордовцева надолго исчезли с книжных прилавков, читатели о них забыли, а новые поколения и не имели возможности узнать. Но в последние годы мы все чаще обращаемся к нашему прошлому, к непонятому в нем и забытому. Поэтому и книги Д. Л. Мордовцева снова начинают приходить к читателю. Этот процесс закономерен: былой широчайший успех писателя диктует его возвращение.

Будущий писатель родился 7 (19) декабря 1830 года в слободе Даниловке. Его отец был выходцем из запорожцев, управляющим слободы Даниловка, доверенным лицом помещиков Ефремовых. Мать была дочерью даниловского священника Дионисиева. Даниил был самым младшим ребёнком в семье. У него было трое братьев и сестра. Отец умер рано, когда Даниилу не исполнилось и года.

Первые уроки грамоты маленький Данилка полу­чил от сельского дьячка Фёдора Листова. Он обучал ребёнка по старославянским книгам, которые в изобилии водились в доме Мордовцевых. По воспоминаниям старожилов, отец писателя, «был хохол старого закала, начётчик, любитель древней письменности и обладатель обширной старинной библиотеки»

В молодые годы Мордовцев находился под сильным влиянием Николая Костомарова. С конца 1870-х годов Мордовцев посвятил себя почти исключительно историческому роману и проявил на этом поприще такую плодовитость, что стал соперником признанных «королей» исторической беллетристики — графа Салиаса и Г. Данилевского. Но отличие от Данилевского и аристократа Салиаса Мордовцева интересовали в истории не цари и придворные, а народные массы.

Проза Мордовцева - это, прежде всего не произведения аналитика, а "историческое пособие", "история в лицах". Писатель - скорее не историк, а историограф, "летописец".

Романы и повести, написанные им на темы исторического прошлого Украины, такие, как "Сагайдачный", "Царь и гетман", "Архимандрит и гетман", "Булава и Бунчук", а также другие произведения, в той или иной мере затрагивающие эти темы, были настолько читаемы, что, по данным библиотек Киева, Харькова, Екатеринослава и Чернигова, Мордовцев после 1890 года был здесь самым читаемым из всех писателей. Отрывки из его произведений в дореволюционных школах заучивали наизусть вместе с гоголевскими.

Сегодня к удовольствию читателей мы рады представить отрывок из главы XXIV великолепной исторической повести "Сагайдачный", написанную этим признанным мастером и изданную 1892 году. Своеобразный экскурс в казачье прошлое во времена турецкого владычества в нашем крае.

<…> Последняя стоянка казаков на полуострове Тендры вызывалась серьезными стратегическими соображениями. Казацкой флотилии, достаточно погулявшей по Черному морю и оставившей после себя кровавые следы как в Крыму, так и в Малой Азии, в Анатолии, предстояло теперь возвращаться восвояси, к «Днепру-Славуте, на тихие воды, на ясные зори». А это нелегко было сделать: вход в Днепр сторожили такие грозные турецкие крепости, как Очаков и Кызыкермень. Если казаки, выступая в поход, успели благополучно пробраться мимо этих твердынь, так это потому, что тогда их турки не ждали. Теперь же, после того как казаки «до фундаменту опровергли» Кафу и Синоп, взяли с бою в открытом море несколько галер и «мушкетным дымом окурили» самые предместья Стамбула, после того как они навели ужас на все побережье Черного моря, и испуганный султан думал уже бежать из своей столицы, на азиатский берег своих босфорских палестин,—после этого казаки должны были знать, что возвращения их в Днепр турки ждут , и ждут не с пустыми руками.

Теперь казакам предстояло пробиваться сквозь убийственный огонь турецких батарей Очакова и Кызыкерменя и, кроме того, выдержать, может быть, атаку целой турецкой флотилии в устьях Днепра.

Старая голова Сагайдачного все это сообразила, взвесила и пришла к решению: «у шоры убрать проклятых янычар »—провести, обмануть, на сивой кобыле объехать.

При входе в Днепр, параллельно полуострову Тендры, тянется длинная коса, ныне Кинбурнская, против оконечности которой, по ту сторону днепровскаго лимана, стоит Очаков. Коса эта тогда называлась Прогноем.

Сагайдачный порешил: после отдыха на Тендре, всю легкую казацкую флотилию, то есть все чайки, волоком перетащить через Прогнойскую косу и таким образом нежданно-негаданно очутиться в Днепре на несколько верст выше Очакова. Казацкой воловьей силы на это хватило бы.

Так как взятых в плен турецких галер, нагруженных всякой добычей, по их массивности нельзя было перетащить волоком через Прогной, то Небаба, Дженджелий и Семен Скалозуб с частью казаков должны были на этих галерах пробиться мимо Очакова и, если нужно, сквозь турецкие галеры, памятуя при этом, что едва лишь казаки вступят в бой с турками, и с той и с другой стороны заговорят пушки, — Сагайдачный со своей флотилией, как снег на голову, ударит туркам в тыл и покажет им, как козам рога правят.

— Это, значит, тертого хрену, моргнул усом Небаба, выслушав план «казацкаго батька».

— Себ то, як кажуть, нате и мий глек на капусту (1), усмехнулся Мазепа Стецько.

В первую же ночь после стоянки у острова Тендры, казацкая флотилия подошла к Прогнойской косе, и тотчас же началось перетаскиванье чаек в Днепр. Делалось это с крайней осторожностью и при необыкновенной тишине. Сначала отправлено было несколько опытных казаков для осмотра наиболее удобного перевала и для удостоверения в том, что по ту сторону косы берег Днепра свободен от неприятеля. Карпо Колокузни, который распоряжался этим осмотром местности, скоро воротился со своими товарищами и доложил старшине, что перетаскиваться можно безопасно.

Работа закипела быстро. И казаки, и бывшие невольники, и старшина—все участвовали в этой дружной «войсковой» работе. Героем этой ночи был глуповатый, но необыкновенно способный к этому делу силач Хома: он таскал чайки по песчаной косе с такою легкостью, словно бы это были салазки, скользившие по укатанному снегу. Более всех дивился этой силище болтливый «орлянин».

— Уж и богатырина же, братцы, Фома ваш, шептал он, качая головой:—такой богатырина, что ни в сказке сказать, ни пером написать... Уж и диво же дивье!.. Сказать бы Илья Муромец —так и то в пору будет ... Ишь его прет, инда писком пищит посудина-то!

Еще утро не занималось, а все чайки были уже на той стороне косы, размещенные вдоль берега и уткнутые в камыши, словно утки. Все казаки были на своих местах, по чайкам, и гребцы сидели у уключин, держа весла наготове.

Ночной мрак окутывал и Днепр, и противоположный его берег , где, несколько ниже, расположен был Очаков . С этой стороны доносился иногда собачий лай, да в камышах крякали по временам проснувшиеся утки. К утру в траве задергали коростели, да иногда высвистывала знакомая казакам ночная птичка—«овчарик ».

Где-то Небаба с галерами? думалось каждому. Успеет ли он вместе с своими товарищами, с Дженджелием и Семеном Скалозубом, пробраться мимо крепости?.. Ему не привыкать стать обманывать и турок, и татар. Говорят, он «характерник»: щукою иногда перекидывался и на дне Днепра карасей себе ловил на завтрак. А по ночам он «пугачом » обертывался и за ночь успевал из Сечи долетать до Кары и до Козлова, и там стонал на высоких минаретах, чтоб бедные невольники могли его услыхать и догадаться, что это «пугач» прилетел к ним с Украины и принес весточку о далекой родной стороне. Вот если б и теперь он сам перекинулся окунем, либо щукою, и галеры бы свои рыбами поделал, да и проплыл бы под водою мимо Очакова!..

Вдруг что-то глухо стукнуло и покатилось; отзывчивое такое же глухое эхо отстукнуло в камышах . Это пушка. Вот еще грохнуло, и еще, и еще...

— Мочи весла, соколята! с Богом! прозвучал голос Сагайдачного и прокатился по всей флотилии.

Точно вспугнутая стая уток, чайки полетели на пушечные выстрелы. Видно было по всему, что в темноте шла отчаянная борьба между галерами казацкими и турецкими, тогда как крепостные очаковские пушки молчали, не зная, по ком они должны стрелять, и боясь в темноте попасть в свои же собственные галеры.

Когда чайки приблизились к месту схватки, происходившей между галерами, казаки издали страшный воинственный крик, чтобы озадачить турок неожиданностью. Между тем Небаба, по заранее условленному плану, чтобы открыть казакам , где казацкие галеры и где турецкие, выкинул на носовых частях своих галер по зажженному фонарю.

С казацкой флотилии последовал оглушительный залп из мушкетов, и воинственные крики казаков, как с чаек , так и с галер , смешались с отчаянными криками турок и со стонами их раненых . При начинавшем брежжить утреннем свете казалось, что чайки не то падают с неба, не то выныривают из воды как нырки, и все плотнее облегают турецкие галеры, оттирая их и прикрывая собою галеры казацкие, которые, отстреливаясь, быстро подымались вверх по Днепру, минуя Очаков и уходя из пространства, лежавшего под выстрелами очаковских пушек. Скоро это заметили с крепости и стали громить выстрелами вдоль Днепра; но ядра, визжа и скача рикошетом, падали в воду, уже не достигая галер. На задней из них, на вершине чердака, стоял Небаба и показывал туркам «дулю» (фигу), которую, конечно, из Очакова никто не мог видеть…

Скоро турецкие галеры не выдержали натиска чаек и обратились в бегство, напрасно оглашая утренний воздух именем Аллаха, который не шел им на помощь. Казаки не преследовали беглецов.<…>

И твой глек на капусту! — Капусту в глечике (в кувшине) не носят, это понятно. Глек ассоциируется со ртом (глотка). Когда человек открывает рот не по месту, ему говорят вышеуказанное.

В начало

подготовил Марченко И