Обыск в одном арабском доме.

Мне приходится участвовать в обысках домов и задержаниях достаточно часто, но не про все хочется рассказать. Сейчас хочется.

Дисклеймер: картинок не будет.

***

Вчера с утра нужно было сделать только одно важное задание: приехать в арабское поселение и обыскать дом, в котором предположительно к̶а̶к̶ ̶о̶б̶ы̶ч̶н̶о̶ был огнестрел. На улице моросил дождь, было прохладно, а мне немного сонно, и это задание я рассчитывала, что называется, «лизром»*, пока (или если) не начнется что-то серьезное. 

Лизром [לזרם] – плыть по течению/спокойно переносить что-либо без лишних усилий и мыслей.

***

Вообще-то моя первоначальная задача была смотреть на окна, выходящие во двор, чтобы никто ничего из них не выбросил. Но в доме была женщина – жена подозреваемого по имени Шади, и меня позвали ее обыскать. 

В комнате, куда я вошла, стояла девушка с большими губами, накрашенными ярко розовой помадой, в полупрозрачном кружевном халате того же цвета [ф у к с и я], сонная и расстрянная. 

Я бы тоже была расстерянной на ее месте: дверь в дом просто взломали в 7:10 утра. 

Подойдя к ней, я попросила ее повернуться. Она сказала мне что-то на арабском и подняла свой халат: под ним она была полностью голой. 

Понимаете, ни одна девушка не ложиться спать с помадой под цвет кружевного полупрозрачного халата просто так. Мне стало неловко. 

Когда я показала ей жестом, что ей нужно одеться, она быстро вытащила из шкафа длинную юбку и химар*, натянула все это поверх халата и стала ждать, что я скажу дальше. 

На кровати что-то лежало, и это что-то было похоже на ребенка.

Она не знала иврит [или делала вид, как большинство арабов], и я собирая все мужество и все (не)знания арабского, спросила:

– Ma hatha? [что это?]

(Я до сих пор не уверена, что заглядывать в русско-арабские разговорники была хорошая идея, но она меня поняла)

– Ibnati! [моя дочка]

Она взяла маленькую спящую девочку и стала выходить из комнаты, но увидев ищейку, взвизгнула и остановилась.

После того, как она ушла из дома, мне стало морально легче. Ребенок проснулся и постоянно на меня смотрел, а я на него и его мать. Мне было не по себе знать, что под такой скромной одеждой эта девушка абсолютно голая.

Химар - накидка на голову, которая закрывает и плечи, и грудь, по длине до пояса где-то.

***

Дом обыскали полностью.

Полностью — это значит что даже разобрали частично огромный кондиционер в поисках огнестрела и пересыпали банку протеина в пакет. В ящиках на кухне нашли пули для огнестрельного пистолета, настоящие наручники с ключом, травматический пистолет. 

Вывернули кресла, диваны, шкафы, случайно разбили вазу и даже ножку от стола, которая отвалилась сама по себе, проверили.

Собака нашла что-то и в саду. 

***

Спустя полчаса обыска пришло трое мужчин.

Один из них представился как отец Шади, и спросил, почему мы снова в его доме. Другой, дядя Шади, вместо того, чтобы вести себя соответственно ситуации и своему положению, начал сильно хамить и грубить, дойдя в конце своего монолога «это мой дом, почему я не могу зайти?» до того, что мы все – сукины дети.

Внезапно командир подошел к нему вплотнуючто-то агрессивно проговоривая, а после вытолкал за забор. Шади подскочил с кресла, где ему сказали сидеть, один из сыщиков повернулся и направил на него тайзер* с криком:

- А ну сядь, понял? Попробуй, попробуй мне сейчас встать.

Все произошло так быстро и спонтанно, что толком никто ничего не понял, но с территории дома убрали всех: от отца до младших братьев и их матери.

Лично я этот момент поняла одно: в моменты агрессии мой командир не перед глазами не видит ничего и остановить его ничего не может.

Тайзер – пистолет-электрошокер.

***

Я не злой и не жестокий человек, мне чаще просто безразлично. Иногда я испытываю какую-то глобальную жалость: « А вот если бы они родились в другом месте, семье, культуре, с другими ценностями?» , но не более.

Единственный человек, который меня удивил сегодня, это отец этого парня Шади.

Когда он пришел, его одежда была в краске, цементе и грязи. Он хорошо говорил на иврите, и сразу сказал:

– Я услышал, что произошло, и сразу приехал с работы. Он что-то сделал?

В какой-то момент ему пришлось успокаивать и брата, и жену, и попросить всех послушаться и уйти. 

– Ты помнишь меня, да? - спросил он у одного сыщика, - Вы были тут несколько лет назад.

– Ах, да, точно, как дела? Вы переделали дом, правда? 

– Да, давно. Вы и тогда обыскивали и ничего не нашли. Я открыт: вы можете обыскать все, что хотите.

В конце обыска, когда все же приняли решение задержать его сына, и начали обсуждать, как мы будем выезжать из поселения, он сказал:

– Не переживайте, меня здесь все знают и уважают. Вас никто не обидит и не тронет, вы можете уезжать спокойно, все хорошо, я обещаю. Люди меня знают.

Тон был такой доброжелательный, что мне захотелось выбежать из этого поселения впереди всех машин. Мой командир сказал мне:

– Иди спокойно, это израильская земля.

Все было бы и правда хорошо, если бы не Шади: у него дрожали руки, бегали глаза, в его поведении читалась какая-то агрессия, и если его отец производил впечатление умного человека, то сам Шади — нет. 

***

Какое-то тяжелое впечатление все равно осталось. Нет сил думать, что все вокруг так хорошо играют, как и нет желания верить всем подряд, и опыт, чтобы этого не делать есть.

Растрогать меня, наверное, и не растрогало, но думать об этом – я думаю.

С этой стороны, мне лучше бы просто об этом забыть, но и «просто забыть» не получается. 

С другой, вполне возможно, мужчина и правда не знает, что его сын что-то где-то (и может с кем-то!) планирует. Этот отец был таким уставшим от всего, обессиленным, но собравшим все, что осталось от сил, чтобы улыбаться, вежливо говорить, успокаивать озлобленную семью.

[Сейчас все уже подумали с отвращением *שמאלני, да? Не надо.]

שמאלני - радикальный левый, а что это значит в контексте Израиля и так понятно.

Может просто немного устала морально: такое бывает перед тем, как станешь чуть черствее и грубее, но я не хочу, чтобы это произошло.

Чтобы плохо относиться ко всем много думать не надо: ненавидь всех без разбору, вешай ярлыки и не задумывайся.

Сохранять какую-то человечность, а не слепо ненавидеть всех подряд, задумываться о чем-то, мне кажется, самое важное и сложное человека, и потерять это – грустно.