Обыденность

Они сидели на кухне за столом. Был вечер и только уличные фонари, пробивающиеся сквозь полупрозрачные шторы, и гирлянда на стене освещали помещение, ведь оба не любили основной свет. На столе — шахматная доска с фигурами. Не то, чтобы она им вообще была нужна, но с ней ни один не мог как-то обмануть второго или попробовать схитрить, заманипулировать, сказав, что фигура стоит не там, где изначально думалось. Ход Федора. Позиции практически одинаковы в выгоде, главное — первым поставить мат, а там уже и желание не так далеко будет… Без желания было бы скучно играть. Осаму ухмыляется точно Чеширский кот вылез из той самой сказки. 

— Ходи. — Говорит Дазай, вставая и подходя к хмуро глядящему на доску Достоевскому. Он обвивает его шею руками и, наклоняясь, целует в шею. Фёдор не шелохнулся.

— Знаешь, мне с тобой так повезло… — начинает Дазай, шепча прямо над ухом своим нежным низким голосом. Лицо Достоевского ещё сильнее нахмурилось. Он понял, что сейчас будет происходить. На выдержку? Да пожалуйста. Фёдор ухмыльнулся, все так же не отрывая взгляда от шахматной доски. 

— Ты прекрасен, я от тебя никогда не уйду… — продолжал шатен говорить на одном дыхании, иногда прерываясь, чтобы приблизиться к уху и специально выдыхать теплые слова на него. Одна рука парня спустилась ниже к чужой, что лежала на ляжке, и обхватила пальцами, начиная потихоньку гладить нежно, но уверенно. 

Слова Осаму были такими сладкими, ядовитыми, но наполненные любовью. И неясно, настоящей ли. В их отношениях все было неясно: они не встречаются, не признавались в чувствах, но знали, что чувства эти, казалось, мнимые, но настоящие и существующие даже по сей день. У Достоевского скрутило живот, но он по-прежнему улыбался, пускай уже и более нервно. Дазай мешает ему думать, сбивая все мысли подобно кеглям в боулинге. 

Но Фёдор продолжал молчать, не обращая внимания на Дазая. 

— Свет во тьме моей, ходи, — сказал тот уже полушепотом, точно дьявол над ухом Достоевского ликовал, — ты ведь такой красивый… ходи. Сделай свой ход. 

Дазай всё ещё улыбался: его шалость удается и с каждым разом он все ближе к своей цели. Вторая рука прошлась по груди поверх домашней футболки, задевая соски. 

— Ходи… — тихо-тихо еле слышно произносит тот, после облизывая край уже немного покрасневшего уха. 

И Достоевский убрал руку с подбородка, взял ею коня и сделал ход. Сердце слегка учащенно билось, он пытался не выдавать это своим дыханием и все же облегченно выдохнул, когда Осаму отстранился с усмешкой. Шалость удалась. Иногда приходится хитрить, чтобы получить желаемое.

— Шах, — сказал тот, двигая ладью, — и мат. 

Вот же черт. 

Фёдор цокнул языком:

— Нечестно, ты меня отвлекал. — Сказал тот, скрестив у груди руки. 

— Ничего не знаю! Ты бы все равно проиграл. — Весело сказал тот с победоносным голосом. Достоевский вновь вздохнул.

— И какое твое желание? — Спросил Фёдор. На самом деле, ему нравилось играть с Дазаем. И когда он выигрывает, и когда проигрывает — все равно, ведь в любом случае ему никогда не будет скучно. Осаму был как наркотик, яд, что постепенно разрушал все в его жизни, но иногда и яд может стать лекарством, главное — не переборщить с дозировкой. Ему не будет скучно с Дазаем, потому что их игры всегда накаляли атмосферу, давали адреналин, давали чувства, что они все еще живы, желания Осаму были невероятно непредсказуемыми даже для Федора, за что он был не прочь лишний раз проиграть, а желания Достоевского же давали ему полный контроль над шатеном, что иной раз тешило его и заставляло чувствовать необъяснимое тепло в груди. 

— Помой за меня посуду. — Вдруг говорит Дазай и выходит из кухни, напоследок бросая лишь одну фразу, — это мое желание!

Вот оно что. Фёдор посмотрел на гору посуды, которая накопилась за неделю.

Сегодня воскресенье и была очередь Осаму её мыть. 

— Сученыш.

— Тихо на русском бросил Достоевский. Уж в следующую его победу он отыграется. 

— И я тебя люблю! — Послышалось из коридора. И Фёдор практически мог поклясться, что Дазай прекрасно понял, что парень только что сказал.