Обратный отсчёт.

Конверт был белым. Слишком белым для такой обычной кухни — с крошками на столе, с остывшим чаем, с Йеджи в растянутой футболке, которая уже третью неделю не могла собрать себя в кучу.

Она увидела его, когда доставала шоколадную пасту для завтрака. Конверт лежал между счетами за электричество и каким-то журналом. Что он вообще тут делал?

Йеджи замерла. Рука сама потянулась. Бумага оказалась плотной.

Венская академия музыки.

Она вскрыла его . Пальцы не слушались. Прочла. Перечитала. Села на пол, прямо там, между холодильником и столом.

«Мы рады сообщить, что вы приняты...»

Йеджи смотрела на строчки и не чувствовала ничего. Ни радости, ни страха. Только странную пустоту где-то под рёбрами. Потом достала телефон. Открыла чат с Черен. Набрала: «Привет». Стерла. Набрала: «Мне надо тебе кое-что сказать». Стерла. Заблокировала экран.

Отъезд — через месяц.

Она никому не сказала. Пока.

Но в ту же ночь, лёжа в кровати и глядя в потолок, она поймала себя на странной мысли: если бы можно было взять с собой одного человека — она бы даже не думала. И это пугало больше, чем Вена.

Черен узнала случайно.

Она зашла к Йеджи вечером — вернуть футболку, которую та забыла у неё ещё в марте. Дверь была приоткрыта. Черен толкнула её, шагнула внутрь и сразу увидела: конверт на столе, вскрытый, письмо вынуто и лежит рядом. Она не хотела читать.

Она прочла.

Одна секунда — и всё. Вена. Академия. Принята. Отъезд. Черен положила футболку на кровать, развернулась и вышла так тихо, как не выходила никогда. На улице она достала блокнот — тот самый, где записывала репетиции, — и на последней странице написала: 30 дней.

Зачем — не знала. Просто так.

Вечером Йеджи позвонила.

— Привет. — Голос слишком бодрый. Слишком для неё. — Не хочешь погулять? Как раньше.

Черен молчала ровно столько, чтобы это не показалось странным.

— Хочу.

Они встретились в парке — там, где когда-то познакомились. Йеджи была в оранжевом шарфе, который Черен ненавидела и одновременно любила. Шла рядом, болтала о ерунде: о коллеге, который опять забыл партитуру, о кофе, который стал хуже, о погоде, которая меняется, как хочет.

— Ты сегодня молчаливая, — сказала Йеджи.

— Я всегда молчаливая.

— Нет. Сегодня по-другому.

Черен посмотрела на неё. Йеджи улыбалась — той самой улыбкой, которую Черен знала наизусть. И которая сейчас врала.

Они ели уличную еду. Спорили о том, какой композитор лучше. Смеялись. Черен даже купила Йеджи ту дурацкую сахарную вату, которую та обожала с детства. Йеджи ела её и пачкала нос.

— Ты как ребёнок, — сказала Черен.

— А ты как старуха.

— Мне двадцать пять.

— Вот именно.

Потом Йеджи остановилась у витрины — маленький музыкальный магазин, уже закрытый. За стеклом лежали ноты. Она прижалась носом к стеклу, как в детстве.

— Я хотела эту книгу три года, — сказала она. — Но она стоила как половина моей зарплаты.

Черен посмотрела на ноты. Потом на Йеджи. Ничего не сказала.

Они дошли до дома Йеджи. Остановились у подъезда. Тишина повисла — густая, неловкая. Йеджи смотрела куда-то в сторону. Черен — на неё.

— Ладно, — сказала Йеджи. — Спасибо за вечер.

— Ага.

— Пока.

Йеджи вошла в подъезд. Черен постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом достала блокнот и зачеркнула цифру. Написала: 29.

Дома Йеджи села за стол, открыла дневник и написала: «День 1. Она ещё не знает, что я знаю, что она знает». Перечитала. Зачеркнула. Закрыла дневник.

Обе не спали до трёх.

А утром Йеджи нашла под дверью свёрток. Внутри — та самая книга нот. Без записки. Она знала, от кого. И весь день улыбалась, как дура, и коллеги спрашивали, что с ней. Она говорила: «Ничего. Просто хороший день».

Дождь застал их в парке.

Они шли после репетиции — Йеджи тащила скрипку, Черен — сумку с нотами. Небо почернело за минуту, и ливень обрушился как из ведра.

— Бежим! — крикнула Йеджи.

— Куда?

— Куда-нибудь!

Они добежали до старой беседки в глубине парка. Мокрые, запыхавшиеся, смеющиеся. Йеджи поставила скрипку на скамейку, проверила футляр — сухой. Выдохнула.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не бросила меня с этой штукой. Она дороже меня.

— Ненамного.

Йеджи толкнула её плечом. Черен не сдвинулась.

Дождь стучал по крыше беседки. Пахло мокрой землёй и осенью. Йеджи села на скамейку, поджала ноги. Черен осталась стоять.

— Иди сюда, — сказала Йеджи. — Ты промокла.

— Я в порядке.

— Черен.

— Что?

— Иди сюда.

Черен села. Йеджи тут же придвинулась вплотную — «потому что холодно». Плечо к плечу. Колено к колену.

— У тебя зонт был, — сказала Йеджи.

— Был.

— Почему не достала?

— Забыла.

— Ты никогда ничего не забываешь.

Черен молчала. Йеджи улыбнулась и положила голову ей на плечо.

— Я знаю, что ты врёшь.

— Знаю, что знаешь.

Дождь шумел. Где-то вдалеке гром. Йеджи закрыла глаза.

— Давай посидим так немного, — прошептала она.

— Давай.

Они просидели час. Дождь кончился, выглянуло солнце, а они всё не двигались. Потому что если двинуться — придётся признать, что это было что-то большее, чем просто укрытие от дождя.

Потом Йеджи чихнула. Черен тут же встала.

— Идём. Ты простудишься.

— Я не...

— Идём.

По дороге домой Йеджи куталась в куртку Черен — та сама накинула ей на плечи, не спрашивая. И всю дорогу улыбалась.

Это был другой дождь. Меньше, но противнее — мелкий, холодный, долгий.

Они шли из консерватории, и Йеджи ныла, что ноги промокли, что ноябрь — худший месяц, что она хочет чай и спать.

— Вон там, — сказала Черен и кивнула на кинотеатр.

— Кино? Ты?

— Что не так?

— Ты не любишь кино.

— Сегодня люблю.

Они купили билеты на какой-то старый французский фильм. Зал был почти пустой. Они сели в последнем ряду, и Йеджи сразу завладела подлокотником.

— Ты занимаешь всё пространство, — сказала Черен.

— Я маленькая. Мне нужно больше.

Фильм был скучным. Йеджи комментировала каждую сцену:

— Почему он не скажет ей?

— Потому что он идиот.

— Как все мужчины.

— Ага.

— А ты бы сказала?

Черен посмотрела на неё.

— Что?

— Ну, если бы любила. Сказала бы?

Пауза.

— Смотря кого.

Йеджи фыркнула и отвернулась. Но через минуту её голова оказалась на плече Черен — тяжёлая, тёплая, с запахом ее шампуня.

— Я не сплю, — пробормотала Йеджи. — Просто устала.

— Я не спрашивала.

— Знаю. Но ты подумала.

Черен не ответила. Ее рука лежала на колене — и в какой-то момент она поняла, что не дышит. Что боится пошевелиться. Что если Йеджи сейчас поднимет голову — она не знает, что скажет.

Йеджи не подняла. Она уснула по-настоящему — глубоко, ровно, как человек, который давно не спал.

Черен просидела так весь фильм. Не смотрела на экран. Смотрела на неё.

Когда свет включился, Йеджи проснулась, потянулась, зевнула.

— О чём было кино?

— Не знаю.

— Ты не смотрела?

— Смотрела. Просто забыла.

На выходе Йеджи вдруг остановилась.

— Смотри.

Она показала на маленький автомат с игрушками. Внутри — плюшевые медведи, зайцы, коты и какие-то непонятные звери.

— У меня в детстве был такой, — сказала Йеджи. — Только заяц. Я его потеряла.

Черен молча достала монету. Крутанула ручку. Выпал заяц — серый, с одним ухом.

Йеджи схватила его и засмеялась.

— Ты серьёзно?

— У тебя теперь есть.

— Мне двадцать четыре.

— И что?

Йеджи прижала зайца к груди. Потом посмотрела на Черен — и в её глазах было столько тепла, что другой пришлось отвести взгляд.

— Ты невозможная, — сказала Йеджи.

— Знаю.

По дороге домой Йеджи не выпускала игрушку из рук. А дома поставила его на полку — рядом с кроватью. И всю ночь улыбалась, глядя на него.