"Обними меня"

Тема: тоска по ушедшему

Фандом: Лололошка

Пейринг: ДжонДахи, но. Вместо Джона Лололошка.

Песни: ХАЦКЕВИЧ - Обними меня

Время лечит. Время всегда лечит. Спустя дни заживают раны, находятся люди, исчезает беда, ведь находится решение. Единственное никто никогда не уточняет, что одно слово в этой фразе было забыто. Все отчаянно игнорируют «не». Раны заживают, но остается память в шрамах, люди находятся и не всегда живыми и не всегда те кто был нам нужен, а решение не всегда приходит вовремя, порой когда уже сделано нечто катастрофичнее, чем простое смирение. 

Вся мультивселенная давно рвется на мириады осколков, словно это не огромный пласт темной материи, а кусок старой запылившийся и истончившейся тряпки, которую оставили в дальнем углу годами ранее. И ее рвут. Долго, беспощадно, не жалея, а с осторожностью растягивая этот мучительный треск нитей. 

Меня тоже нескончаемо разрывает. Желание мести привело меня к миллиону смертей, которые стали моей ценой за все то «божественное», которым я теперь обладаю. Множество звезд было погашено во имя высшей цели. Тысячи слов пусто выброшены на воздух во все услышанье. 

Нашелся якорь, в мироходце, терпение к которому подобно тряпью мироздания он успел разобрать на отдельные нити и прагматично разложить на столе по их направлению, что бы в конце звучно рассмеяться в ядовитой усмешке.

 Время лечит, когда есть кому зашить эту дыру пропажи. Он стал грубо, резко, но с неимоверным расчетом латать все внутри, сшивать осколки личности во едино разбивая на более мелкие детали что бы собрать их так как было угодно ему. И без него время оказалось не пилюлей исцеления, а простой пустышкой. Смирение стало плацебо. 

Разум и сердце не просто замолкли со своей тоской, а намеренно притаились что бы в определенный момент, на периферии окажется что-то возможно даже далекое от потери, и наносится новый удар «Ты помнишь меня?». И эта тоска глуха к уговорам, она накатывает вновь и вновь с каждой минутой набирая силу что бы просто выбить из сознания соки. Довести до момента, когда слезы это не явный признак боли, а следы собственной ненависти и беспомощности. Когда в руки тянут знакомый рыжий шарф, в надежде на тепло объятий. Разум возвращает на те моменты, когда вы были вдвоем, как чужие глаза смотрели в твою сторону с азартом, но в них блестели огоньки любви. Как его губы расплывались в ядовитых усмешках при всех и как наполнялись едва ощутимой нежностью, которую всеми способами маскировали в издевки, грубость. Как изящно он вел себя в миру, и как же неуклюже позволял себе поступать наедине. Такое замечаешь после того как изучил его всего. Когда вы залезли в души друг-друга и перелопатили там все, изучая каждый рубец на душе. 

В такие дни дверь закрывается сама собой на замок, ведь есть четкое понимание. Остальные чувствуют другое. Они не смогут разделить его боль по разным причинам и это нормально. Иногда проще пережить это в одиночку. Когда в комнате убаюкивающий полумрак и полное единение. Когда ты можешь вдоволь наговориться с собой, даже вылив этими словами ушат липкой ненависти на свою голову. Но потом становится снова легче. Тянущая боль в груди ослабляется стоит пройти ночи. Или стоит просто услышать рядом тихое «Ты в порядке?». 

Это вырывает из собственной тоски на мгновение. Ты становишься важен и тебя видят. И важно что бы в этот момент ничего не навязывали а просто сказали: «Я побуду с тобой»

Лололошка аккуратно садиться рядом со мной на диван коричневого цвета. Не говорит ничего. Мы оба просто сидим рядом, рассматривая пустоту перед собой. Каждый в голове роет собственную картотеку жизни, фотоальбом с воспоминаниями, и у каждого своя цель. А потом произносится тихое «А помнишь…» и звучит что-то неимоверно далекое, но очень родное. И ты действительно видишь в своей голове все то, что всколыхнули в сердце. Как нестерпима была путливая манера речи, лицедейский характер и нескончаемый лексикон. Как стоило зазвучать одному единственному голосу, так в груди разгоралось пламя озлобленности и гнева. 

Завязывается разговор. Он полон воспоминаний и тихого смеха. Схожие чувства относительно одного объекта сближают больше чем противоречие. «Он тогда был невыносим» - звучит с легким задором. «Как никто другой» - очевидное согласие с нотками отступающей тоски. 

Этого спасательного круга всегда так не хватало одинокими ночами, когда воспоминания наплывали новой силой и совершенно внезапно. И когда звучит: «кто бы сказал чем он для нас станет – никогда бы не поверил» - это уже смирение. Легкая усмешка играет на лице с легкими отблесками тоски и измученности на лицах обоих. Руки тянутся и смыкаются на чужой спине. Становится легче. 

Время не лечит. Оно никогда не могло сделать этого – всегда лечил человек. И если мне скажут однажды: «Это пройдет» - я отвечу: «Да, пройдет, когда придет человек.»