Обманщик

Огурчик

Он привел ее в эту подворотню не для романтики, а для эксперимента. Ему было интересно, почувствует ли он хоть что-то, прикасаясь к кому-то на грани обвала, в грязи и полной безысходности — тех состояний, что были его естественной средой.

Его прикосновения не были нежностью. Это было любопытство хирурга, вскрывающего живой организм. Его пальцы на ее коже оставляли не следы страсти, а невидимые шрамы. Когда парень прижал ее к холодной стене, шершавый бетон обдирал ей спину, но эта боль была слаще его равнодушия.Даби говорил мало, и только правду, от которой сводило зубы: «Закрой глаза. Проще, когда не видишь лица». И она закрывала, притворяясь, что это игра.В тот вечер, прижав ее к холодной, отсыревшей стене, он не целовал ее. Он изучал. Его пальцы скользнули к ее горлу и сомкнулись. Сначала — просто предупреждение, холод кожи на коже. Потом — давление. Воздух стал тонкой, рвущейся нитью, в ушах зазвенело, а в глазах поплыли тёмные пятна.

И сквозь этот нарастающий хаос в сознании вспыхнула одна ясная, болезненная мысль: «Он здесь. Он полностью здесь. Со мной».

На ее губах проступила улыбка — слабая, пьяная от нехватки кислорода. В его глазах, холодных и наблюдающих, как у хирурга, мелькнула искра чего-то — не страсти, может, удивления. Ее тело, вместо того чтобы бороться, обмякло, отдаваясь этому губительному вниманию.

Он отпустил горло, и она, задыхаясь, вдохнула вонь мусора и гнили, смешанную с его запахом. Потом блеснул клинок — короткий, практичный.Затем провел им по ее плечу, неглубоко, почти небрежно. Острая, чистая боль разрезала кожу, и она ахнула, но не от ужаса, а от странного освобождения. Он склонился к ране, и его язык, холодный и влажный, провел по капелькам крови.

Это было отвратительно. Грязно. Бесчеловечно.

И от этого она таяла.

Каждое его действие было осквернением, и она жаждала этого осквернения, как благословения. В его мире, лишенном любви и тепла, существовали только боль и контроль. И если Ририка сможет принять его правила, если она сможет найти сладость в этом яде, то он, может быть, позволит ей остаться. Ее грязная, разорванная одежда, его руки, оставляющие синяки и ожоги, его губы,руки пропахли металлом и сигарета что он сжигал об неё.Руки вытирающие ее кровь — все это складывалось в извращенную иллюзию близости, которую ее разум отчаянно цеплял, чтобы не сойти с ума от осознания простой правды: для него она была всего лишь экспериментом. Живым манекеном, на котором он проверял, осталось ли в нем что-то живое.

Ночью он не спал. Сидел, прислонившись к мусорному контейнеру, и смотрел в темноту своими пустыми глазами. Иногда на его ладонях вспыхивало крошечное, сдержанное пламя, освещая его безупречное, отчужденное лицо. Он не грел ее — он просто смотрел на огонь, как будто ища в нем ответа, который так и не нашел. Она прижалась к нему, дрожа от холода, и он позволил, но его тело было как каменное изваяние — ни тепла, ни ответного движения.

Утром его уже не было.

Она пришла в себя от пронзительного холода. Все тело ломило, кожа горела — не только от царапин, но и от неаккуратных, случайных ожогов, следов его Потерянного Контроля. Она лежала в вонючей луже, перемешанной с кровью и остатками чьей-то вчерашней жизни. Ее одежда представляла собой жалкие лохмотья, не прикрывавшие даже половины синяков.

Стиснув зубы от боли, она с трудом поднялась. Натянула на себя то, что хоть как-то напоминало куртку и джинсы, превратившиеся в порванную тряпку. Рука сама потянулась к карману — пусто. Телефон валялся рядом в мусоре, экран треснул, но он работал.

Она включила его. Глаза, затуманенные болью, с трудом фокусировались на ярком свете. Она нашла его чат. Последнее сообщение было ее, вчерашнее, наивное: «Я тебя жду».

Рядом с его именем горела ледяная надпись: «Заблокированный пользователь». Она тыкнула пальцем в контакты. Его номера там не было. Он не просто ушел. Он стер себя. Удалил ее из своей жизни, как удаляют спам, как стирают пыль с полки.

В горле встал ком ярости, горькой и беспомощной.

«Вот говнюк»,— прошипела она хрипло, глядя на треснувший экран, отражавший ее изувеченное лицо.

Даже сейчас,когда горячая вода жестоко стекала по ожогам и порезам, заставляя кожу гореть огнем, она ловила себя на том, что хочет еще.

Мыло смывало с нее грязь подворотни, его запах и пятна его слюны. Но оно не смывало память. Оно не смывало ощущение. Каждая капля, падающая на рану, была жгучим напоминанием: о его руке на ее горле, о холодной стали лезвия, о металлических губах, стирающих кожу в кровь. Ририка сжала зубы, проводя мочалкой по синяку на бедре — фиолетовому, откровенному, как клеймо. И сквозь боль проступил странный, извращенный трепет. Она хотела, чтобы эти синяки никогда не сходили. Хотела, чтобы эти шрамы остались навсегда, как единственные реальные доказательства того, что это не сон. Что он был реальным.

Она сидела на краю ванны с мокрыми, темными от воды волосами, обрабатывая раны перекисью. Шипение и жжение были похожи на привет из той ночи — болезненное, но честное. Потом она увидела свое отражение в темном экране телефона: осунувшееся лицо, огромные глаза, следы его пальцев на шее. И ее прорвало.

Рыдания вырвались наружу, тихие и беспомощные. Она плакала не столько от физической боли, сколько от осознания всей глубины своего безумия. Всего два дня. Всего двое суток с того момента, как он вошел в ее жизнь своим холодным, безжизненным взглядом. И за эти сорок восемь часов она умудрилась не просто влюбиться. Она сдалась ему. Без остатка.

«Дура, — шептала она, захлебываясь слезами и солеными каплями, стекавшими с губ. — Вот ведь идиотка. Полная, безнадежная дрянь».

Он был чудовищем. Он был пустотой, одетой в красивую оболочку. Он предупредил ее, а она, как загипнотизированняй кролик перед удавом, сама полезла в пасть.

И самый ужас, самый постыдный секрет, который заставлял ее сжиматься от стыда даже сейчас, заключался в том, что это было чертовски сексуально.

Влюбиться в него — значило добровольно подписать себе смертный приговор. Это означало сжечь все мосты, отречься от будущего, стать таким же выжженным мусором, как и он. И в этом акте самоуничтожения была извращенная, невыносимая свобода. Больше не нужно притворяться нормальной. Больше не нужно надеяться на счастливый конец. Можно просто падать в эту бездну, наслаждаясь скоростью падения и тем, как ветер рвет кожу.

Она упала на бок на холодный кафель, прижимая колени к груди, и продолжала плакать. Плакала от беспомощности перед собственным выбором. Потому что она знала — если бы Даби позвал ее сейчас, снова в ту же вонючую подворотню, она бы побежала. Не шагом. Бегом. Готовая снова стать его вещью, его экспериментом, просто чтобы снова почувствовать его губы на своей коже, перемазанные ее же кровью.